Libmonster is the largest world open library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!

Libmonster ID: PL-67

share the publication with friends & colleagues

I

Несмотря на убедительные и неопровержимые свидетельства наших памятников начала XVII столетия о выдающейся роли польского правительства и шляхты в событиях так называемого Смутного времени, в русской исторической литературе наблюдается недооценка этой роли.

Виднейший специалист по истории так называемой Московской смуты в буржуазной историографии С. Ф. Платонов считает, что "в деле появления самозванца активную роль сыграло московское боярство, враждебное Борису"; он опирается на заявление Шуйского, будто бояре признали самозванца только для того, чтобы избавиться от Бориса. Платонов считает самозванца "плодом русской интриги". Иезуиты, которые должны были стоять в центре интриги, если бы она была польской, за Лжедмитрия ухватились только тогда, когда он уже начал свою деятельность. В католичество Лжедмитрий был обращен не иезуитами, а францисканцами. Польское общество, по словам Платонова, с недоверием относилось к царскому происхождению самозванца, презрительно отзывалось о нем, сомневалось в успехе его предприятия.

Таким образом, Платонов утверждает, что московское боярство использовало самозванца, чтобы еще раз испробовать свои силы против Бориса. С этой целью бояре сначала распустили слух об убийстве Дмитрия Борисом, а затем "воскресали" Дмитрия1 . В другом месте Платонов говорит еще более определенно о силах, выдвинувших Лжедмитрия. Население "Польской и Северской Украины Московского государства, а не польско-литовское войско доставило победу самозванцу"2 . Победой самозванца воспользовалась вновь образовавшаяся реакционная партия бояр-князей. Выражением торжества этой партии было воцарение князя Василия Шуйского, вождя олигархов3 . Платонов представляет ход событий в таком виде: в недрах боярской оппозиции зрела мысль о самозванце, и предприняты были первые шаги к ее конкретному осуществлению4 . Приборный служилый люд и отчасти мелкопоместные дети боярские украинской полосы составляли ту среду, в которой самозванец получил первое признание на московской почве5 .


Настоящая статья будет помещена в сборнике против концепции М. Н. Покровского и его "школы", который выпускает Институт истории Академии наук СССР. Здесь статья дается в сокращенном виде.

1 Платонов С. Ф. "Лекции по русской истории", стр. 217 - 218. 5-е изд.

2 Платонов С. Ф. "Очерки истории смуты", стр. 283. 1910. 3-е изд.

3 Там же.

4 Там же, стр. 235.

5 Там же, стр. 247.

стр. 74

Высказывания Платонова о событиях так называемого Смутного времени представляют собой последнее слово буржуазной историографии, посвященной этому вопросу.

Историей русско-польских отношений в XVII в. занимались и польские авторы. Вполне понятно, что события, так называемого Смутного времени привлекали их особенное внимание. Работы Гиршберга, Брюкнера, Даровского, Собесского и других, посвященные изучению личности обоих Лжедмитриев, естественно, должны были коснуться и более общих проблем - вопросов московско-польской дипломатии. Названные авторы, хотя и пытаются затушевать агрессивные тенденции польско-литовской шляхты и правительства на восточных границах, очень часто, быть может, независимо от своей воли, приводимым в своих исследованиях материалом ярко подчеркивают их активную роль в событиях Смутного времени.

Для иллюстрации укажем на весьма солидное исследование А. Гиршберга "Dymitr Samozwaniec". Основная мысль автора заключается в том, что руководящая и наиболее деятельная часть антигодуновской партии, стремясь, во что бы то ни стало избавиться от Годунова, решила выдвинуть самозванца. Так как в Москве было трудно найти подходящего кандидата, пришлось обратиться за помощью к литовским магнатам, также заинтересованным в свержении существующего московского правительства. Лидером антигодуновской партии Гиршберг считает Богдана Вельского, а наиболее видными членами ее - Василия Щелкалова, Романовых, Гавриила Пушкина, Наума Плещеева и дьяка Афанасия Власьева. Среди польско-литовских противников Годунова Гиршберг называет Адама, Константина и Михаила Вишневецких, Михаила Ратомского, Юрия Мнишек, литовского писаря Матвея Войну и, особенно, литовского канцлера Льва Сапегу, "важнейшего участника всего предприятия". Автор правильно отмечает роль Сапеги в московских событиях 1604 - 1606 гг. и основательно аргументирует свои соображения. Он приводит также интересный материал, иллюстрирующий участие польско-литовского правительства, шляхты и иезуитов в этих событиях. Самого Лжедмитрия Гиршберг считает незаконным сыном короля Стефана Батория. После всего сказанного как-то странно звучит утверждение автора, что Польша неповинна в появлении самозванца, ибо она все время относилась к "царевичу" и его друзьям недоверчиво и отрицательно.

Вопросам русско-польских отношений весьма много уделяет внимания А. Брюкнер в своей работе "Tragedya moskiewska"1 , в противоположность Гиршбергу он считает Лжедмитрия москвичом, а не польским выходцем (тем более не сыном Стефана Батория). Лжедмитрий (Григорий Отрепьев) по собственной инициативе решил назваться царевичем Дмитрием, и отнюдь не был ни орудием в руках боярской партии в Москве, ни ставленником польско-литовского правительства и иезуитов. В Польше Лжедмитрий-Отрепьев встретил лишь единичных сторонников: Вишневецких, Сапегу и др. Вина иезуитов и польско-литовского правительства заключалась лишь в том, что они не отказали Лжедмитрию в помощи и обманулись в своих расчетах. Роль иезуитов и Рима в авантюре Лжедмитрия I Брюкнер ограничивает простым желанием их использовать сложившуюся обстановку для осуществления своих заветных планов. Шляхта также не оказала поддержки Лжедмитрию за исключением канцлера Льва Сапеги; но и его роль Брюкнер считает незначительной: литовский канцлер лишь под-


1 "Przeglad Polski". T. 137, Zeszyt II i III; T. 138. Zeszyt IV.

стр. 75

твердил распространенные Вишневецким слухи о спасении Дмитрия. Все же другие догадки о связи Льва Сапеги с первым самозванцем Брюкнер считает необоснованными. Второстепенную роль играли и Вишневецкие, которые лишь оказали самозванцу гостеприимство.

Такой же точки зрения на Лжедмитрия и на участие его в предприятии польско-литовского правительства и панов придерживается и иезуит Пирлинг1 .

Тенденции польских исследователей прежнего времени рассматривать московские события начала XVII в., как "домашние московские дела" проявляются у некоторых польских авторов и в наши дни. И. Семенский, автор одной из статей, посвященных королю Стефану Баторию, в сборнике, изданном Польской и Венгерской академиями наук2 , расценивает продвижение Батория на русский восток как "культурную миссию", имевшую весьма почтенную цель - распространение европейской цивилизации. Как отчетливо эта "формулировка" напоминает нам наставления католических покровителей Лжедмитрия I своему духовному сыну - содействовать просвещению истинным светом католической веры народа, погрязшего "во мраке невежества и сени смертной"! Другой автор - Натансон-Лесский, - рассказывая о стремлении польско-литовского правительства "возвратить" от "Московии" к Литве Смоленск и северские земли в общий состав "русских" земель Польско-Литовского государства, выделяет соседнюю "Московию" за пределы "русских" земель, как бы повторяя традиционное и тенденциозное обоснование отказа московскому царю в титуле "государя всея Руси"!

М. Н. Покровский в этом вопросе находится под влиянием Платонова. Не даром он находит у последнего "некоторый налет уже почти марксизма", выражающийся в "интересе к социальным отношениям, в некотором, хотя не весьма глубоком понимании классовой борьбы"3 . У Платонова Покровский не только заимствовал ценный фактический материал, но и усвоил в основном его концепцию событий начала XVII века. Суждения об этих событиях Покровский высказывает во втором томе своей "Русской истории с древнейших времен", в "Русской истории в самом сжатом очерке" и в ряде статей в Энциклопедическом словаре т-ва братьев Гранат4 . На вопрос, кто выдвинул претендента, теперь можно дать, говорит Покровский, ответ довольно отчетливый и более полный, чем давали раньше. Истоки всего этого дела Покровский видит в боярском заговоре против Годунова. Продолжатель опричной политики, Борис Годунов шел тем же путем опал и конфискаций, что и Иван Грозный. Естественно, что бояре стремились избавиться от такого царя. Не подлежит сомнению, по мысли Покровского, что имелась какая-то связь заговора Лжедмитрия с заговором бояр против Годунова.

Покровский вслед за Платоновым, утверждает, что попытки исследователей разыскать след Лжедмитрия в Москве почти всегда не-


1 "Названный Дмитрий". "Вестник Европы" за январь 1901 года.

2 "Etienne Batory, roi de Pologne, prince de Transylvanie". Cracovie. 1935.

3 Покровский, М. Н. "Русская история в самом сжатом очерке". Приложение "Как и кем, писана русская история до марксистов", стр. 271. М. 1931.

4 Например "Смутное время" (Энциклопедический словарь т-ва братьев Гранат. 7-е изд. Т. XXXIX, стр. 644 - 658); "Борис Годунов" (там же. Т. VI, стр. 305 - 307); "Болотников" (там же. Т. VI, стр. 242 - 243); "Лжедмитрий I" (там же Т. XXVII, стр. 98 - 100); "Лжедмитрий II" (там же. Т. XXVII, стр. 100 - 101); "Мнишки" (там же. Т. XXIX, стр. 186 - 188); "Минин" (там же. Т. XXIX, стр. 6 - 7); "Пожарский" (там же. Т. XXXII, стр. 443 - 444); "Михаил Федорович" (там же. Т. XXIX, стр. 105 - 111).

стр. 76

изменно приводят ко двору бояр Романовых, особенно враждебных по отношению к Годуновым. Покровский указывает на то, что обвинение и ссылку бояр Романовых теперь уже никто не считает результатом простой клеветы. Не может быть никакого сомнения, говорит Покровский, что в основе романовского процесса лежал серьезный заговор, который многие историки готовы связать с появлением царевича Дмитрия1 . Несомненно, что Борису Годунову удалось подавить этот заговор, и что Лжедмитрий попал заграницу как один из обломков после крушения этого предприятия. В Польше он встретил поддержку со стороны польского правительства, шляхты и иезуитов. Почти одновременно Лжедмитрий получает помощь и с другой стороны - от отыскавших его заграницей донских казаков. "Донцы, - говорит Покровский, - стали ядром инсуррекционного ополчения, обеспечившего успех царевичу"2 . В статье "Лжедмитрий I" Покровский возражает против квалификации Лжедмитрия как самозванца. Его выступление, говорит Покровский, было результатом сложного, тщательно обдуманного заговора, и Лжедмитрий заранее, быть может, с детства, был подготовлен к тому, чтобы играть в этом заговоре определенную роль. С этой ролью он сжился и впоследствии чувствовал, поступал и держал себя, как настоящий сын Грозного. На исходную точку заговора указывает документально подтверждаемое известие о том, что до пострижения в монахи Лжедмитрий жил в семье Романовых, а в монастырь он поступил 14 лет. Иначе говоря, он воспитывался в семье Романовых, а когда проживание у Романовых стало небезопасным, он скрылся в монастыре. По официальной московской версии, Лжедмитрий бежал в Польшу в 1602 г., но в действительности это могло быть ранее. Покровский находит, поэтому возможным согласиться с теми известиями, которые относят появление Лжедмитрия в Польше уже к 1601 году. В рассказе Лжедмитрия о своем чудесном спасении Покровский усматривает московское происхождение. Из Москвы же, по его словам, "инспирировались и многочисленные "свидетели", вереницей потянувшиеся, как только Лжедмитрий открылся".

Особенно важно отметить утверждение Покровского, что "если заговор деятельно двигали из Москвы, то совершенно к нему непричастными оказываются польские паны, которых иногда считали, чуть ли не главными его виновниками". Покровский отмечает, что "почти вся польско-литовская знать, с обоими канцлерами во главе, относилась к Лжедмитрию крайне скептически, и отнюдь не советовали его поддерживать". Исключением являлся кружок Мнишек, лично заинтересованный в успехе московского царевича, ставшего (с января 1604 г.) женихом Марины Мнишек. Но и Мнишки, говорит Покровский, не играли решающей роли в успехе Лжедмитрия. Решающее значение, по мнению Покровского, имело римско-католическое духовенство, всесильное при дворе Сигизмунда III. Расчеты на унию московской церкви с Римом побуждали духовенство принять Лжедмитрия под свою опеку и представить его королю. Но помощь короля не пошла дальше денежной поддержки. Военная экспедиция, организованная Юрием Мнишек, по размерам оказалась ничтожной: ему удалось собрать для претендента на московский престол всего лишь


1 Покровский, М. Н. "Русская история с древнейших времен". Т. II, стр. 26 - 27. Соцэкгиз. 1933.

2 Покровский, М. Н. "Смутное время". Энциклопедический словарь Гранат, Т. XXXIX, стр. 644 - 658. 7-е изд.

стр. 77

2 тыс. войска. Таким образом, своими успехами Лжедмитрий обязан исключительно восстанию в его пользу и против Годунова русского населения южных областей Московского государства.

Взяв под сомнение поддержку Лжедмитрия со стороны польско-литовской шляхты в начале появления его в Польше, Покровский отмечает, что шляхта взяла под свою защиту Лжедмитрия только тогда, когда он стал реальной силой, когда за ним уже пошли массы. Покровский так рисует этот первоначальный период зарубежной истории Лжедмитрия. Первыми прозелитами Лжедмитрия оказались "мужики, посадские киевляне", т. е. посадская киевская беднота, и прибывшие из Московского государства эмигранты: изгнанники, бежавшие от Годунова, родственники и слуги казненных им бояр и др. Таким образом, Киев скоро стал центром, куда стекалась вся нелегальная Русь. Около Лжедмитрия оказываются агенты из Запорожья, к нему приходит депутация от донских казаков, - словом, Лжедмитрий становится во главе некоей партии. И уже только после этого им начинают интересоваться польское правительство и шляхта. Но помощь, полученную от них Лжедмитрием, Покровский не считает существенной. Только порубежные служилые и казачество "спасли все дело". В подтверждение этого Покровский ссылается на сдачу без боя в течение первых же недель похода ряда украинных крепостей: Чернигова, Путивля, Рыльска, Севска, Курска, Белгорода, Царева-Борисова. Решающим событием явилась блестящая защита Кром донским атаманом Корелой. После этого находившееся здесь московское войско решило, что гораздо выгоднее быть на службе у Лжедмитрия, чем у Бориса Годунова. Покровский подчеркивает, что если Лжедмитрий и встречал где-либо сопротивление, то только там, где против него выступали регулярные войска, стрелецкие полки и иноземные наемники1 . Отсюда видно, что Покровский в деле первого Лжедмитрия на первом плане видит русских людей, которые помогли бежавшему в Польшу "обломку" романовского заговора достигнуть московского престола. Разные силы, говорит он, выступали в этом деле, но "самой главной силой было, конечно, казачество и та масса угнетенных и разоренных людей, которые с нетерпением ожидали прихода казаков в Москву. Если бы не было этой силы, ничего не вышло бы. Польским помещикам не пришло бы в голову помогать Дмитрию. Они просто не обратили бы на него никакого внимания. Если они стали его поддерживать, то только потому, что он сам достаточно прочно стоял на ногах и представлял собой значительную силу, которую и помещики могли использовать"2 .

Покровский резко нападает на тех историков "смуты", которые считали Лжедмитрия орудием в руках польских интервентов. Он прямо заявляет, что буржуазные историки, желая скрыть, что "смута" явилась восстанием народной массы против ее угнетателей, и, пытаясь дать ей, искусственное объяснение для позднейших историков, создали версию, будто новый царь Лжедмитрий, или названный Дмитрий, был, выдвинут именно польскими помещиками и католической церковью. Изображая Лжедмитрия каким-то иностранцем, которого иностранцы же привели в Москву, они стремились, как бы унизить его, уменьшить его значение. Покровский проводит аналогию между событиями начала XVII в и 1917 г., когда буржуазные газеты пытались


1 Покровский, М. Н. "Русская история с древнейших времен". Т. II, стр. 29.

2 Покровский, М. Н. "Русская история в самом сжатом очерке" стр. 67.

стр. 78

изобразить революционное движение в России как результат деятельности немцев1 .

Товарищ Сталин в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом сказал, что исторические аналогии вообще рискованны; что же касается аналогии, проводимой Покровским, то она к тому же и неуместна.

Основное положение Покровского таково. Лжедмитрий - орудие боярских интриг против Годунова - после разгрома Романовых попадает в Польшу; в Киеве его знамя подхватывают народные низы, а затем казаки. Когда он становится реальной силой, страшной для правительства Годунова, им заинтересовываются польское правительство и шляхта. Но существенной помощи от них Лжедмитрий не получает. Своим успехом он обязан исключительно казачеству и московским служилым людям порубежных окраин, а также угнетенным и разоренным массам русского народа, жаждавшим прихода казаков в Москву.

Исторические данные говорят совершенно обратное. Покровский прав лишь в том отношении, что Лжедмитрия следует считать русским и, возможно, связанным с особенно враждебным Годунову романовским кружком, разгромленным Годуновым осенью 1600 г., т. е. приблизительно тогда, когда за рубежом, в Польше, у Вишневецких, оказался беглый юноша. Но, по мнению Покровского, самозванец в Польше вращался преимущественно среди социальных порубежных низов, запорожских казаков и т. д. К Адаму Вишневецкому Лжедмитрий попал уже после того, как он сделался вождем значительной по количеству народной массы. Без этого "польским помещикам не пришло бы в голову помогать Дмитрию. Они бы не заметили его". Источники же, как русские, так и польские, рисуют дело по-иному. Современник и очевидец описываемых событий, весьма осведомленный в русских делах, француз Маржерет передает, что весть о московском царевиче Дмитрии, якобы чудесно спасшемся от убийства в Угличе, разнеслась по Московскому государству впервые в 1600 году2 . Это вполне правдоподобно. Впервые Лжедмитрий объявил себя царевичем у князя Адама Вишневецкого. В этом сходятся все источники - и русские и польские. Сам Юрий Мнишек на допросе у московских бояр после ликвидации самозванца, 17 мая 1606 г., говорил, что Лжедмитрий, будучи в Киеве и у киевского воеводы, как царевич "не хотел сказаться"3 . Но Петрей при этом добавляет, что самозванец довольно долго служил при дворе князя Адама Вишневецкого. Проживая в услужении у порубежного пана, Лжедмитрий учился владеть копьем и мечом, скакать, стрелять, бить и рубить, принимая участие в военных играх, и ждал случая объясниться со своим господином4 . Если принять во внимание, что самозванец объявил себя Дмитрием у Вишневецких в 1603 г. (по Маскевичу, в 1602 г.), то появление его при дворе этого магната следует отнести, по крайней мере, к 1600 году. Адам Вишневецкий доставил новоявленного московского царевича в Вишневец к своему брату Константину Вишневецкому, женатому на младшей дочери сандомирского воеводы пана Юрия Мнишек - Ур-


1 Покровский, М. Н. "Русская история в самом сжатом очерке", стр. 66 - 67.

2 "Сказания современников о Дмитрии Самозванце". Ч. 3-я, стр. 77 - 78.

3 Там же. Ч. 2-я. Примечания, стр. 177 и сл.

4 Там же. Ч. 3-я. Примечания, стр. 239.

стр. 79

суле Мнишек. Константин Вишневецкий немедленно направил высокопоставленного гостя к своему тестю пану Юрию Мнишек1 .

Совершенно неосновательным является утверждение Покровского, что, за исключением кружка Мнишек, польско-литовская знать с обоими канцлерами во главе относилась к Лжедмитрию скептически. Покровский забывает о том, что литовский канцлер Лев Сапега был лицом официальным и по вполне понятным причинам не мог действовать напролом, как действовал Юрий Мнишек. Но что в деле первого самозванца Лев Сапега держал себя далеко не безразлично, нет никаких оснований, сомневаться. Нам хорошо известно, что в Польско-Литовском государстве еще со времен Грозного скопилось много эмигрантов. Беглецы, озлобленные против московского правительства, встречали особо благосклонное отношение со стороны литовского канцлера Льва Сапеги.

По указанию "Извета" старца Варлаама, Лжедмитрия признали подлинным царевичем, между прочим, и "Хрыпуновых пять братов"2 . Из другого источника мы узнаем, что Иван, Кирилл, Данила, Прокоп и Иван (Михайлович, младший) Хрипуновы-Дубенские, спасаясь от "окрутенства" Бориса Годунова, бежали в Литву "за причиною и жеданьем некоторых милостей панов-радных, а особенно ясновельможного Лва Сапги, канцлера великого князства литовского". В старостве и владениях Сапеги Хрипуновы получили 7 сел с 123 волоками земли3 . В своем письме к кардиналу Бернарду Мацейовскому от 12 февраля 1604 г. Лев Сапега, сообщая о братьях Хрипуновых, за которых он намерен ходатайствовать перед королем, заявляет, что "господь бог может устроить, так что услуги их пригодятся королю вследствие тех обстоятельств, которые теперь посылает бог и которые жаль, было бы недооценить"4 . Таким образом, в особом свете выступают перед нами братья-эмигранты Хрипуновы. Они оказали какую-то существенную услугу Польско-Литовскому государству, за что Лев Сапега считает необходимым их наградить. Происходят какие-то события, которые, по мысли литовского канцлера, не следует недооценивать. Действительно, уже 27 марта 1604 г. специальная королевская грамота предоставляет Хрипуновым ряд сел на льготных началах5 . Можно, следовательно, заключить, что услуга, оказанная братьями Хрипуновыми Лжедмитрию, была весьма существенной и высоко ценилась не только польско-литовским правительством, но и самим самозванцем6 .

Подлинность Лжедмитрия засвидетельствовал еще "человек" Истомы Михнева, некто Петрушка, или, иначе, Юрий Петровский. Вместе со своим господином Истомою Михневым он был с посольством Михаила Глебовича Салтыкова в 1601 г. в Вильне, затем по каким-то причинам "заворовал" и сбежал тогда же в Вильне в услужение к канцлеру Льву Сапеге7 . Едва ли можно считать случайностью, что


1 "Сказания современников о Дмитрии Самозванце". Ч. 2-я. Примечание 177 и сл. См. об этом интересную работу: Waclaw Sobieski "Pierwszy protektor Samozwanca" (Szkice historyczne. Warszawa, стр. 49 - 103. 1904).

2 "Памятники древнерусской письменности, относящиеся к Смутному времени" (Русская истерическая библиотека. Изд. Археографической комиссии. Т. XIII, стр. 23 - 24).

3 "Акты Западной России". Т. IV, N 160.

4 "Archivum Domu Sapiehow". T. I, str. 403. Lwow. 1892, p. 403.

5 "Акты Западной России". Т. IV, N 160.

6 Сборник Русского исторического общества. Вып. 137-й, стр. 218, 220.

7 См. "Извет" старца Варлаама". "Памятники древнерусской письменности", стр. 24; ср. Сборник Русского исторического общества. Т. 137, стр. 264.

стр. 80

среди лиц, признавших в таинственном юноше подлинного царевича Дмитрия, несколько человек было клиентами такого активного участника польской интервенции, как литовский канцлер. Хрипуновы, как мы знаем, были в курсе политических планов своего высокого патрона1 . Папский нунций Рангони в своем письме от 17 января 1604 г. сообщал в Рим, что для засвидетельствования подлинности Дмитрия в дом князя Константина Вишневецкого "при посредничестве литовского канцлера" был отправлен "инфлянчик", служивший Дмитрию в Угличе. Несколько позднее, 13 марта 1604 г., этот же нунций сообщал, что литовский канцлер предлагал доставить Дмитрию "деньги и людей для его дела"2 . Значительно позднее, когда надежды Польши на самозванца рухнули, когда нужно было всеми способами реабилитировать некоторых лиц, восторженный почитатель литовского канцлера иезуит Ян Рывоцкий восхваляет его за то, что он якобы всегда отрицательно относился к Лжедмитрию, препятствовал выполнению его замыслов и советовал королю и шляхте не помогать ему3 . Показания бывшего угличского слуги Дмитрия признает справедливыми и другое официальное лицо Польско-Литовского государства - коронный подканцлер Петр Тылицкий4 . Великий писарь литовский Матвей Война находил возможным, по словам нунция Рангони, заверять сходство Лжедмитрия с умершим великим князем Московским5 .

Вопреки утверждению Покровского мы решительно заявляем, что польское правительство и шляхта не только зорко и внимательно следили за ходом и развитием самозванщины, но были и главными виновниками ее. Поясним это фактическим материалом. Князья Вишневецкие, расширяя свои угодья к востоку, к концу XVI в. расположились по обоим берегам Днепра и вплотную подошли к границам Московского государства. Вишневецкие не признавали никаких рубежей, энергично заселяли оба берега реки Сулы по направлению к Снятину и Прилукам и, в конце концов, захватили эту "искони вечную отчину" московских государей6 . Последнее обстоятельство вызвало энергичный отпор со стороны погранично-московской администрации. При помощи военной силы Снятии и Прилуки были отняты у Вишневецких, затаивших с этих пор злобу против могущественного московского соседа7 . Не добрая воля, а правительственные распоряжения заставляли Вишневецких держаться в пределах международного приличия. Как московское, так и польско-литовское правительства старались специальными грамотами прекращать порубежные недоразумения и мирными средствами улаживать порубежные конфликты8 . Зная о захватнических тенденциях Вишневецких и настроениях их по отношению к Московскому государству, не приходится удивляться тому,


1 "Памятники древнерусской письменности", стр. 361; "Акты исторические". Т. II, N 300.

2 "Русская старина" за январь 1899 года, стр. 199. Listy Stanislawa Zolkiewskiego. Krakow, 1863, str. 128.

3 Пирлинг, П. "Россия и папский престол". "Русская старина" за декабрь 1901 года, стр. 614.

4 "Русская старина" за февраль 1899 года, стр. 445.

5 Там же, стр. 449.

6 Подробнее об этом см. в обстоятельной работе Ф. Д. Николайчика "Начало и рост полтавских владений князей Вишневецких по данным литовской метрики", особенно стр. 8. М. 1901.

7 Пирлинг, П. "Названный Дмитрий и Адам Вишневецкий" ("Русская старина" за январь 1904 года, стр. 123 - 128); Валишевский "Смутное время". Перевод с французского, под ред. Е. Н. Щепкиной, стр. 95. СПБ. 1911.

8 См., например, окружную королевскую грамоту от 17 апреля 1600 года ("Акты Западной России". Вып. 4-й, N 151).

стр. 81

что именно Брагин и Вишневец стали истоками самозванческой авантюры.

Не мог отнестись безразлично к карьере самозванца и литовский канцлер Сапега. В самом начале XVII в. он был одним из крупнейших землевладельцев в Литовском княжестве. Земли его были разбросаны в разных местах Жмуди, Литвы и Белоруссии. Одни из этих земель составляли вотчинные земли самого канцлера, другие - наследство его жены, третьи составлялись из королевских пожалований, четвертые были приобретены у разных лиц. Ловкий и, искусный политик, долгое время находившийся на службе при королевском дворе, Лев Сапега занимал различные государственные должности и дослужился до звания литовского канцлера. Государственные дела отнюдь не мешали ему как рачительному хозяину заботиться о приумножении своих богатств. Он не пропускал ни одного случая, чтобы не обратиться к королю и даже к королеве с просьбой о том или ином пожаловании. Вполне естественно, что Сапега вел значительную хлебную торговлю с заграницей1 . Заграницу сплавлял он лес во всевозможных видах. Направлялись заграницу (Кролевец, Гданск и Рига) из владений Льва Сапеги и продукты, переработанные из древесного материала: поташ, смола и деготь. В Кролевце, Гданске и Риге находились специальные приказчики Льва Сапеги, которые и вели там крупные торговые операции своего патрона. В конце XVI и начале XVII в. в вотчинах Сапеги можно было наблюдать особенный расцвет хозяйственного предпринимательства литовского канцлера2 . Но именно в это время Лев Сапега остро чувствовал потребность в новых землях, новых лесах, новых реках и т. д. Захват верховьев Днепра, богатых лесных смоленских массивов, выход через речку Касплю к Западной Двине - вот заветные мечты литовского канцлера. Особенно удачно для канцлера Льва Сапеги разрешался вопрос о Смоленске и о Смоленском уезде, а также о северских городах и уездах в связи с делом Лжедмитрия. Упустить такой момент литовский канцлер, безусловно, не мог. Впрочем, то, что мы знаем о канцлере Льве Сапеге, можно с успехом отнести и к другим представителям белорусской и украинской шляхты: А. И. Гонсевскому, Яну Петру Сапеге, Ружинскому и многим другим.

Сильно заинтересовался самозванцем пан Юрий Мнишек. Сандомирский воевода, львовский староста и управляющий королевскими землями в Самборе, он был весьма популярен среди польской и украинской шляхты. Всегда нуждаясь в деньгах, он не пренебрегал для приобретения их никакими средствами. Так, например он вместе со своим братом Николаем поставлял королю Сигизмунду-Августу любовниц. За эти услуги Юрий Мнишек пользовался особенной близостью к королю и получал щедрые награды. После смерти короля (7 июля 1572 г.) возбуждено было дело о похищении Мнишками королевской казны. Мнишки не пытались, да и не могли оправдаться от возведенных на них обвинений. Только при Сигизмунде III Мнишкам снова удалось восстановить утерянное доверие, получить Сандомирское воеводство и управление королевскими землями (имениями) в Самборе. Но


1 Scriptores Rerum Polonicarum. T. VIII. Archivum Domu Radziwillow. Письмо Льва Сапеги к Хр. Радзивиллу из Вильны от 26 августа 1601 г.; ср. его же письмо к Станиславу Костке, прусскому подскарбию, от 16 апреля 1601 года.

Tyszkowski, Kaz. "Poselstwo Lwa Sapiehy w Moskwie 1600 r. we Lwowie, sir. 81 - 82.

2 Inglot. St. "Sprawy gospodarcze Lwa Sapiehy 1588 - 1607". Studja z historyi spolecznej i gospodarczej, poswie - cona prof. Dr, Fr. Bujokowi, str. 165 - 226. Lwow, 1931.

стр. 82

приобретенное богатство было быстро прожито. Ко времени встречи с Лжедмитрием пан Юрий Мнишек переживал тяжелый денежный кризис. Таким образом, "московский царевич" пришелся как нельзя более кстати. У пана Юрия Мнишек была еще одна незамужняя дочь, старшая, Марина. Стать тестем московского царя казалось для сандомирского воеводы делом весьма выгодным. Честолюбивая Марина возмечтала о престоле московских царей. Знакомство с влиятельным паном было выгодно и для Лжедмитрия, так как создавало ему популярность среди польской шляхты. У пана Юрия Мнишек была очень близкая связь с высшими представителями римско-католического духовенства. Одна из сестер Юрия была замужем за краковским воеводой Николаем Фирлеем; кардинал Мацейовский был двоюродным братом пана Юрия. Родственниками Мнишков были носители таких громких фамилий, как Тарновский, Олесницкие, Стадницкие, Гербурты и Каменецкие. Вхож был пан Мнишек и в королевский дворец. Отсюда понятно, что как Лжедмитрий, так и пан Юрий Мнишек были взаимно заинтересованы друг в друге.

В январе 1604 г. Лжедмитрий стал женихом Марины. 13 марта на торжественном вечере пан Юрий Мнишек представил Лжедмитрия как московского царевича и жениха своей дочери высшему кругу польской шляхты и высшему католическому духовенству. Несколько позднее, 15 марта 1604 г., при посредстве папского нунция Рангони самозванец был принят королем. Аудиенция окончилась торжественным признанием самозванца московским царевичем со стороны короля. Будучи актом политической бестактности, со стороны главы Польско-Литовского государства по отношению к московскому соседу, эта аудиенция сильно укрепила позиции Лжедмитрия в Польше и дала юридическое обоснование вступлению польской шляхты в отряды Лжедмитрия для борьбы с московским царем Борисом Годуновым.

У Сигизмунда были и личные мотивы для поддержки самозванца. Лишившись наследственного шведского престола, отнятого дядей Карлом, Сигизмунд не терял надежды вернуть потерянный престол. Поэтому для Сигизмунда перспектива иметь на московском престоле своего ставленника была очень заманчива, особенно после того, как Лжедмитрий обещал королю помогать для отвоевания шведского королевства из-под власти "мятежника Карла"1 .

Династические интересы Сигизмунда играли чрезвычайно важную роль в его московской политике. Одним лишь признанием самозванца король Сигизмунд не ограничился. Из письма Бориса Годунова к императору Рудольфу (в ноябре 1604 г.), а также из письма его к королю Сигизмунду (сентябрь 1604 г.) мы узнаем, что Сигизмунд убеждал крымского хана направить войско на территорию Московского государства в помощь Дмитрию2 .

Но как ни заманчиво казалось Сигизмунду иметь на московском престоле свою креатуру или, по крайней мере, использовать находящегося в Польше претендента как орудие против московского правительства, однако для этого, прежде всего, нужно было заручиться согласием шляхты. Поэтому в феврале 1604 г. Сигизмунд обратился к сенаторам с просьбой высказать свой взгляд о пользе или вреде (de commodo et incommodo) той поддержки, которую Польско-Ли-


1 Повествование... Бареццо Барецци (Чтения в Обществе истории и древностей. Год III, N 5, стр. 7).

2 Сборник материалов по русской истории начала XVII в., стр. 62 - 68; ср. Сборник Русского исторического общества. Т. 137, стр. 474 - 475.

стр. 83

товское государство могло бы оказать находящемуся в его пределах искателю московского престола.

Любопытны соображения по этому поводу самого Сигизмунда, которые мы воспроизводим по письму его к брестскому воеводе Христофору Зеновичу (из Кракова, 18 февраля). Король желает узнать мнение воеводы по данному вопросу. Он передает рассказ о чудесном спасении Дмитрия в Угличе, сообщенный Адамом Вишневецким. Далее, король пишет, что он приказал доставить загадочного Дмитрия к нему, но тот не является. Между тем из-за границы доходят слухи, о том, что в Московском государстве большая, тревога. Заслуживающие доверия лица передают, что в Москве уже ходят слухи о таинственном Дмитрии и народ волнуется. Видавшие Дмитрия в детстве узнают в московском претенденте подлинного Дмитрия, осторожно, как бы вскользь, добавляет король. Некоторые из панов-радных указывают королю, что именно теперь представляется удобный случай к осуществлению блага, ошвы и расширения государства, поскольку возведенный Польшей на престол Дмитрий будет благодарен Польше за эту услугу. Политические результаты этого для Польши неисчислимы. Удачно разрешаются шведский и ливонский вопросы, мощь Польши возрастет. Но, с другой стороны, вопрос идет о нарушении мирных отношений с Московским государством, что повлечет за собой новые тяготы для Польши. Словом, в этом деле есть и "за" и "против". Потому король просит воеводу сообщить свои соображения по затронутому вопросу, тщательно все взвесив1 .

24 марта 1604 г. Сигизмунд обращается с аналогичным, очень откровенным письмом к престарелому коронному канцлеру Замойскому. Помощь, оказанная Польшей Дмитрию, может принести большие выгоды полякам. Польский ставленник, Дмитрий, став московским государем, будет чувствовать себя обязанным Польше. Тогда и Турция станет опасаться беспокоить польские границы. Соединенными усилиями, возможно, будет усмирить Крым, который, пользуясь постоянными раздорами русских с поляками, стремится покорить себе тех и других. Тогда возможно будет удержать Ливонию и сделать более уступчивой Швецию. Союз Московского государства и Польши поможет развитию торговли Польши с Востоком не только на территории Московского государства, но и с Грузией и Персией - через московскую территорию. Наконец, помощь Дмитрию может отвлечь из Польши и Литвы всякого рода удальцов, нарушающих порядок своими бесчинствами. Не рассчитывая на поддержку этого сложного предприятия со стороны сейма, король предлагает разрешить этот вопрос без него при посредстве гнезненского архиепископа (Тарновского)2 .

На королевский запрос вскоре последовали ответы. Мы располагаем несколькими такими письмами, из которых узнаем, что думала польская знать о московском вопросе.

Канцлер Замойский в своем ответном письме (от 4 апреля 1604 г.) высказывает отрицательное отношение к участию Польши в сомнительном деле московского царевича. По его мнению, без согласия сейма не следовало бы вмешивать Польско-Литовское государство в столь рискованное предприятие3 .


1 Рукописное отделение Государственной публичной библиотеки, рукопись 63. Т. II, л. 22, на польском языке, издано в "Listy Stanislawa Zolkiewskiego", str. 127 - 129 русский перевод - в "Русской старине" за 1878 год, стр. 135 - 136.

2 Naruszewicz "Historya Jana Karola Chodkiewicza". T. I, str. 236 - 237. Warszawa. 1805. Костомаров "Смутное время". Т. I. стр. 109 - 110.

3 Костомаров "Смутное время". Т. I, стр. 109 - 110.

стр. 84

Два лица прямо и решительно рекомендуют королю использовать так удачно складывающиеся для Польско-Литовского государства обстоятельства. Епископ Перемышльский советует (в письме от 4 марта 1604 г.) использовать "князька" возможно выгоднее для Польши. Но необходимо проделать это дело потише, чтобы все приготовления сошли под предлогом инфлянтских нужд. Не следует, однако, официально признавать Дмитрия, чтобы торопливостью не испортить дела. Необходимо разузнать о симпатиях московского народа к таинственному юноше. Хорошо было бы, если бы он завязал сношения с собравшимися возле него московскими людьми. Существующие официальные мирные отношения между Польшей и Москвою не должны смущать польское правительство. Ведь и Борис Годунов находил возможным, держать у себя бежавшего из Польши Эрика и посылать послов к врагу польского короля - Карлу. Наконец, сейм может нарушить перемирие, приняв во внимание обиды, полученные от Годунова бежавшим царевичем1 .

Советует оказать помощь Дмитрию и неизвестный корреспондент из Галича. Он указывает, что в данном случае полезной для Польши будет Северская земля, а расходы на войну будут разрешены сеймом2 .

Три письма решительно осуждают вмешательство Польши в дело московского беглеца по следующим соображениям: собранная вольница может произвести опустошения в самой Польше вместо Москвы3 , да и самая личность "царевича" внушает сомнение в отношении подлинности ее. Поэтому один из корреспондентов (Николай Окуновский) из Братяня рекомендует королю из осторожности не допускать к себе Дмитрия4 .

Другие корреспонденты прямо признают это дело чрезвычайно рискованным, поскольку недостаточно выяснена личность царевича, вмешательство же Польши неминуемо вызовет войну с Москвой5 .

Против активной помощи Дмитрию решительно возражает и воевода Михаил Дзялынский, отмечающий неподготовленность Польши к войне6 .

Таким образом, несмотря на радужные перспективы, рисовавшиеся польским политикам в связи с активным вмешательством Польско-Литовского государства в дела московского царевича, некоторая неуверенность в успехе этого предприятия, боязнь войны с Годуновым и опасения всяких других осложнений несколько сдерживали их аппетиты7 .

Любопытно выяснить, какое впечатление могло создаться у Сигизмунда от всех этих писем. Расходилось ли отношение Сигизмунда к Лжедмитрию с настроениями верхушки польско-литовского общества? Отнюдь нет. Осторожность сквозит во всем поведении Сигизмунда. Признавая за самозванцем право на московский престол - иначе нельзя расценивать прием Лжедмитрия королем, - король не мог дать ему официально ни войска, ни денег: это неминуемо вызвало бы войну между обоими государствами. Сигизмунд действует негласно, неофициально, но последовательно. Такое впечатление соз-


1 "Русская старина" за май - декабрь 1908 года, стр. 447 - 450.

2 Там же, стр. 716 - 717.

3 Там же, стр. 718 - 719.

4 Там же, стр. 712 - 714.

5 Там же, стр. 713 - 715.

6 Там же, стр. 715 - 716.

7 Там же, стр. 444 - 446.

стр. 85

давалось не только у русских людей, но и у иностранцев. Датчанин Плессен в споем письме от 3 сентября 1605 г. сообщает своему правительству следующее: "Король польский втайне помогал Дмитрию, отчасти чтобы угодить папе, отчасти ради своей выгоды и ближайшим образом для того, чтобы получить возможность когда-либо возвратить себе свое королевство шведское, в которое можно сделать вторжение со стороны Московского государства и притом весьма легко, не переходя рек, в особенности зимой"1 . Сигизмунд не отправил с Лжедмитрием своего войска по вполне понятным причинам, но он разрешил ему набирать под свои знамена волонтеров. Это разрешение было широко использовано как самим Лжедмитрием, так и его зарубежными покровителями.

Сколько было у Лжедмитрия польского войска, с точностью указать трудно, так как наши источники приводят неодинаковые цифровые данные. Автор "Дневника Марины" исчисляет польский отряд Лжедмитрия в несколько тысяч человек2 .

Маскевич считает количество войска, приведенного Лжедмитрием к Москве, "весьма малочисленным: одна рота всадников в 700 чел. и 5 хоругвей. Точно определить количество людей в хоругви не удается, оно колеблется от 100 до 500 человек. Вместе с шляхетскими и военными людьми в отряде Лжедмитрия, по словам Маскевича, находились и запорожские казаки. Сначала у Лжедмитрия было 2 тыс. казаков, затем пришло еще 10 тыс. запорожцев3 . Паэрле насчитывает в отряде Лжедмитрия тысячу всадников и 500 пехотинцев4 . Кобержицкий определяет численность отряда Лжедмитрия в 1400 чел. - в 700 всадников и столько же пехотинцев5 . Хроника Мартина Бера утверждает, что Дмитрий, чествуемый как царевич, получил от польских вельмож значительное вспоможение и, соединясь с казаками, имел до 8 тыс. войска6 .

По другим данным, войска при Лжедмитрии было до 20 тыс., konno, strojno i zbrojno. С ним выступали сандомирский воевода, князь Вишневецкий, князь Ружинский, князь Чарторыйский, пан Струсь, пан Ратомский и много добровольцев, ежедневно увеличивающихся в числе7 . По другим известиям, у Лжедмитрия было 580 гусар, 1420 казаков и 500 пехотинцев8 .

Как бы то ни было, ядро армии Лжедмитрия было создано Польшей. Только благодаря наличию этого ядра Лжедмитрии отважился перейти русскую границу. Русскою армия Лжедмитрия стала позднее. Таким образом, отрицать военную помощь Польши Лжедмитрию, нет никаких оснований. Самозванец получил от короля и денежную помощь. Правда, эти деньги были переданы ему через пана Юрия Мнишек, который как староста королевской земли в Самборе должен был передать королю 4 тыс. польских злотых - арендную плату за королевские земли. По поручению короля, эти деньги были вручены Лжедмитрию на его "wlasne potrzeby" (личные нужды)9 .


1 Материалы по Смутному времени "Старина и новизна". Кн. XI, стр. 24.

2 "Сказания современников". Ч. 4-я, стр. 4.

3 Там же. Ч. 5-я, стр. 3.

4 Там же. Ч. 2-я, стр. 5.

5 Kobierzycki "Historia Vladislai", 1655 г., sir. 60.

6 "Сказания современников". Ч. 1-я, стр. 4.

7 Archiwum Domu Radziwillow, str. 232 - 233.

8 "Mars moskiewski Krwawy", Krakow. 1605.

9 Собственноручная расписка Лжедмитрия в получении от Курия Мнишек 4 тыс. польских злотых хранится в архиве Московского государственного исторического музея, дело N 402.

стр. 86

Любопытно отношение к "московскому царику" польского сейма 20 января 1605 года. Сейму пришлось обсуждать вопрос уже post factum. Сеймовые депутаты узнали о том, что "царевич" перешел московскую границу, что Чернигов сдался ему, что Новгород Северский осажден. Ожидаемое прибытие московского посла заставило депутатов более трезво и осторожно отнестись к московским событиям. Познанский каштелян Ян Остророг, даже советовал отложить обсуждение дела "московского царика" на будущее время. Вопрос о реальной и открытой помощи Лжедмитрию, видимо, и не ставился на повестку сеймовых заседаний.

Но среди некоторых групп польской шляхты этот вопрос поднимался. Король еще 23 марта 1604 г. в письме к коронному канцлеру Замойскому высказывал предположение, что делом "царевича" должен будет руководить или он, Замойский, или же коронный гетман Станислав Жолкевский. Престарелый канцлер решительно возражал против вмешательства Польши в московские дела. Он говорил, что Московское государство и теперь может внушать Польше опасения, правда, не в такой степени, как это было до Стефана Батория. Поэтому Замойский советовал не подавать московскому правительству, повода подозревать Польшу в намерении нарушить мирный договор. Между тем, говорил Замойский, соседние государства знают, что Дмитрий ведет в Москву наш народ. Наконец, канцлер указывал и на сомнительность самой личности "Дмитрия" и добавлял, что если бы поляки пожелали посадить вместо Бориса на московский престол более достойного кандидата, то для этого существует древний род князей Шуйских1 . Краковский епископ, кардинал Мацейовский, родственник пана Юрия Мнишек и один из покровителей самозванца, по делу Лжедмитрия на сейме 1605 г. ограничился общей и неопределенной фразой: "Нужно надеяться на дальнейший успех Дмитрия и ждать вскоре новостей о нем". Выжидательной политики советовал держаться по вопросу о "царевиче" и гетман Жолкевский.

Настроение сейма определялось событиями за рубежом. Дневник сейма 1605 г. с досадной краткостью передает выступление литовского канцлера Льва Сапеги, который, по словам автора дневника, "dlugo mowiel" (говорил много) о московских делах2 . Только одна пятая часть всех сенаторов (8 из 40) высказалась по делу Лжедмитрия в отрицательном смысле. Однако все они выражали лишь опасение возможных осложнений русско-польских отношений, и ни один из членов сейма не выступил с осуждением политики Сигизмунда, поддерживавшего самозванца. К сожалению, мы не знаем мнения остальных 32 сенаторов, но вряд ли ошибемся, если станем утверждать, что эти 32 сенатора не расходились во взглядах с правящими кругами Польско-Литовского государства.

Несколько позднее, на сейме 1611 г., пан Юрий Мнишек, выставленный как главный виновник вовлечения Польши в дела самозванца, говорил в свое оправдание:

"Я не тайно делал это дело. Знали это вы, король, и разрешили. Знал и сенат. Только покойный гетман выступал против. Мы с паном князем Краковским (Янушем Острожским) ездили к нему. Хотя


1 Русская историческая библиотека. Т, I, стр. 1 - 39: ср. Szujski. Jdzef "Dzieje Polski". T. III, p. 168.

2 Жукович, П. "Сеймовая борьба западнорусского дворянства с унией (до 1609 г.)", стр. 444 - 445. СПБ. 1901.

стр. 87

ему это дело не было по душе, но и он, во всяком случае, его допустил, не запрещал и, даже, благословил"1 .

Следует принять во внимание, что на сейме 1611 г. могли быть и участники сейма 1605 г., поэтому трудно допустить, чтобы выступление Юрия Мнишек было совершенно неправдоподобно.

В конечном итоге сейм 1605 г. решил, что король "всеми силами" и "со всем усердием" принимал меры к утишению волнений, произведенных появлением московского царевича. Нарушители государственных договоров должны рассматриваться как государственные изменники и понести соответствующее наказание. Но эти пункты не были приняты королем, и сейм не пришел к определенным результатам. Не имело успеха и выступление на сейме 1605 г. московского посла Постника-Огарева. В ответ на его обвинения по адресу князя Вишневецкого в содействии самозванцу польско-литовские дипломаты заявили, что вторжение самозванца на русскую территорию произошло без ведома Речи Посполитой, а так как теперь Лжедмитрий находится на московской территории, то польские паны не могут отвечать за его дальнейшее продвижение2 .

Таким образом, правительство Годунова имело все основания обвинять Сигизмунда и польскую шляхту в том, что они поддержали Лжедмитрия, несмотря на очевидность его самозванства и неоднократные протесты московского правительства через своих дипломатических представителей3 .

II

Допустив ряд ошибок в оценке сил, выдвинувших первого самозванца, и игнорируя решающую роль польского правительства и шляхты в этом деле, Покровский, естественно, неверно трактует и политику Лжедмитрия, ставшего при помощи своих зарубежных покровителей 20 июня 1605 г. московским царем. Если Лжедмитрий, по словам Покровского, был поддержан казацкими низами и южными военнослужилыми людьми, то, последовательно рассуждая, Покровский приходит к выводу, что "и первый и второй Дмитрии были одинаково и казацкими и дворянскими царями"4 . Уточняя свою мысль, Покровский утверждает, что Лжедмитрий поддерживал опричные порядки. В результате этого боярство оказалось в приниженном положении, а помещики, приведшие Лжедмитрия к Москве, широко использовали свою победу. Раздача земель и денежного жалованья приняла характер оргии. Бучинский5 утверждает, что за первые 6 месяцев своего царствования Лжедмитрий роздал до 7,5 миллиона тогдашних рублей. Из этих денег часть попала в карманы казаков и польских жолнеров, но значительно большая часть разошлась ввиде жалованья русским служилым людям. Оклады увеличивались вдвое; роздано было все, что можно было раздать. Покровский обращает внимание на то, что дворянская политика Лжедмитрия сразу же вооружила против него боярство. Иллюстрацией этого может служить заговор Василия Шуйского против нового царя, очень быстро ликви-


1 Hirschberg, A. "Polska a Moskwa we Lwowie", str. 59 - 60. 1901.

2 Русская историческая библиотека. Т. I, стр. 35, 37, 38.

3 См., например, письмо Бориса Годунова к императору Рудольфу II в ноябре 1604 года. Сборник материалов по русской истории начала XVII в., стр. 62 - 68.

4 Покровский, М. Н. "Русская история с древнейших времен". Т. II, стр. 28.

5 Бучинский Ян - поляк, секретарь Лжедмитрия, после его убийства давал обширные показания о планах самозванца правительству Шуйского.

стр. 88

дированный. Указ Лжедмитрия от 7 января 1606 г. об отмене наследственного холопства Покровский также считает направленным в пользу служилой мелкоты. Кто шел в холопы, спрашивает Покровский, и отвечает: служилая мелкота, среди которой современник описываемых событий, троицкий келарь Авраамий Палицын, называет "избранных меченосцев" и "крепцих со оружии во бранех", владевших при этом "селами" и "виноградами"1 . Таким образом, приговор Боярской думы (7 января 1606 г.), по словам Покровского, не выходил за пределы дворянской политики Лжедмитрия. "Но подстоличное дворянство менее всего было взыскано царскими милостями", - говорит Покровский, - поэтому Лжедмитрий был не просто царем дворянским, но "царем определенной дворянской группы, детей боярских украинных и заокских городов, царем "военных людей"2 . Но у Покровского нет устойчивой терминологии в оценке классовой позиции Лжедмитрия. В своем четырехтомнике Покровский называет Лжедмитрия дворянским царем. В "Русской истории в самом сжатом очерке" Покровский говорит уже несколько по-иному о классовых позициях Лжедмитрия: это был "царь, который шел против интересов богатых помещиков и капиталистов". Ненависть этих последних к Лжедмитрию была настолько велика, что они не удовольствовались простым убийством, а "сожгли тело противудворянского царя и выстрелили костьми его из пушки"3 . Иногда Покровский говорит, что восстание против Лжедмитрия было делом рук боярской партии. В других случаях, как мы видим, он утверждает, что самозванец шел против богатых помещиков и капиталистов, которые и поспешили устранить неугодного им противудворянского царя. Указ самозванца о розыске беглых крестьян от 6 февраля 1606 г. Покровский также истолковывает в пользу южного помещика, который задерживал у себя бежавших с севера. Но содержание этого указа он передает не совсем точно. Он говорит, что всем крестьянам, ушедшим от помещика в годы голода, разрешено было не возвращаться под иго своих помещиков, а оставаться на тех местах, где они устроились. Само собой понятно, что помещикам, в особенности крупным, не могло это нравиться4 .

Но указ 1606 г. различает несколько категорий беглых. Бежавшие за год до голодных лет (1601 г.) подлежали возврату на обычных основаниях. Подлежали возврату и бежавшие в годы голода, если они могли прокормиться, находясь у своего помещика. Только крестьянин, прогнанный помещиком в годы голода вследствие нежелания кормить его, не подлежал возврату. "Не умел он крестьянина своего кормити в те голодные лета, а ныне его не пытай"5 . Таким образом, крупным помещикам мог "не нравиться" только один пункт указа 6 февраля 1606 г., ибо разрешено было крестьянам не возвращаться под иго помещика только в одном случае. Если стать на точку зрения Покровского, то указ 6 февраля 1606 г. придется толковать не только в пользу южных помещиков, но и в пользу крестьян, что, как мы видим, никак не вытекает из самого текста рассматриваемого боярского приговора.


1 "Сказание Авраамия Палицына". Русская историческая библиотека. Т. XIII стр. 482 - 483.

2 Покровский, М. Н. "Русская история с древнейших времен". Т. II стр. 34.

3 Покровский, М. Н. "Русская история в самом сжатом очерке", стр. 69.

4 Там же, стр. 68.

5 "Памятники по истории крестьян" N 36. Изд. Н. Клочкова.

стр. 89

Но можно ли вообще в действиях самозванца проследить ярко выраженное направление его политики? Этого сказать нельзя. Конечно, с боярской знатью он не мог войти в тесный контакт, ибо для этой знати Лжедмитрий нужен был лишь как орудие против Годунова. Троицкий келарь Авраамий Палицын, свидетельствуя о том, что Лжедмитрий всегда ездил с большим количеством войска, добавляет, что "вельможе же и боляре далече беяху от него". У Палицына имеется еще одна интересная подробность: самозванец "немец же и Литву хранители и страж постави себе и всем крепостем царского дома". Таким образом, особым доверием у Лжедмитрия не пользовались и дворяне. Но никаких репрессий по отношению к боярам вообще либо к отдельным представителям боярства Лжедмитрий не применял. Высланы были только Годуновы, Сабуровы и Вельяминовы, но и они попали в ссылку еще до прибытия Лжедмитрия в Москву. Даже князь Василий Иванович Шуйский; присужденный Боярской думой к смертной казни за разглашение стихов о самозванстве нового царя, получил амнистию. На суде над Шуйским "бояре больше всего на оных Шуйских вси вопияху". Если вспомнить, что за такую же вину дворянину Петру Тургеневу отрубили голову, то нетрудно понять, что, амнистируя Василия Ивановича Шуйского, Лжедмитрий стремился найти себе сторонников и среди бояр.

Чтобы понять всю трудность положения Лжедмитрия на московском престоле, нужно иметь в виду то, что обязан, был этим престолом самозванец польско-литовской шляхте. Польские послы, приезжавшие в Москву, имели все основания утверждать, что получением прародительской короны самозванец обязан польскому королю и шляхте. Само собой понятно, что такая услуга даром не оказывается: и король, и шляхта считали себя вправе рассчитывать на соответствующую компенсацию, в первую очередь ввиде территориальных уступок. Лжедмитрий обязан был отдать Польше Смоленск и Северские земли, а также Новгород и Псков. Затем московский царь обязан был помочь Сигизмунду "возвратить" шведское королевство. Помощь эта должна была выразиться в том, что польское войско могло беспрепятственно пройти через московскую территорию, причем московское правительство обязано было обеспечить его съестными припасами.

Но мог ли Лжедмитрий сразу выполнить свои обязательства по отношению к Польше? Конечно, нет, ибо в таком случае он немедленно был бы, свергнут. Вот почему Лжедмитрий, даже, по словам враждебного к нему русского автора, всячески старался показать, что "он не хощет Московское государство убавляти, но прибавляти"1 . Вполне понятно поэтому, что Лжедмитрий желал отсрочить выполнение своих обязательств. Обе стороны - и Лжедмитрий и польское правительство и шляхта - одинаково нервничали, говорили обидные слова, упрекали, угрожали, но, считая себя связанными прошлым, не теряли надежды договориться в будущем. Как раньше, так и теперь Польша и Рим возлагали большие надежды на брак Лжедмитрия и Марины. Не даром после бракосочетания Марины, приветствуя ее, король Сигизмунд выразил уверенность, что она как московская царица будет способствовать укреплению соседской любви и дружбы на благо польского королевства. Кроеный союз двух государств еще более упрочит между ними согласие и добрососедские отношения. Марина должна оказывать влияние на своего супруга, чтобы он своим дружелюбием и готовностью оказывать услуги вознаградил за все то, что


1 "Новый летописец" (по списку князя Оболенского), стр. 69, М. 1853.

стр. 90

с любовью сделано ему королем и отцом Марины. Своему потомству Марина обязана внушать любовь к польским обычаям и вести его к дружбе с польским народом1 . Едва ли слова короля следует понимать только как обычное проявление международной вежливости: брак московского царя, ставленника польского короля и шляхты, с полькой из очень влиятельной семьи должен был в истории русско-польских отношений того времени оцениваться как событие чрезвычайной важности.

Рим с опасением смотрел на трения, происходившие между московским царем и Сигизмундом. Папский нунций в Польше Рангони стремится поддерживать связь с Лжедмитрием, побуждает его писать в Рим новоизбранному папе Павлу V. Но, говоря о своем желании организовать из европейских государств антитурецкую лигу для блага христианства, самозванец ни звуком не обмолвился о намерении ввести католичество в Московском государстве. Ничего не сказал об этом Лжедмитрий и в своем наказе иезуиту, посланному им с письмом к папе Павлу V. Папа, очевидно, понял настроение своего корреспондента, и со стороны Рима повелась атака на Юрия Мнишек, чтобы тот воздействовал в соответствующем направлении на своего зятя. Письмо кардинала Валенти к папскому нунцию в Польшу, письма папы к Сигизмунду и (отдельно) к пану Юрию Мнишек и, наконец, письмо папы к самому Лжедмитрию и Марине чрезвычайно откровенно говорят о том, чего ожидал Рим от брака Марины и Лжедмитрия. Для большего успеха папа поручает кардиналу Боргезе предоставить Лжедмитрию императорский титул, а королю Сигизмунду он советует согласиться на присвоение этого титула новым московским царем.

Но события не оправдали надежд Рима, как не оправдали они надежд польской шляхты и Сигизмунда. Ставленник польско-литовских панов и правительства, ставший политическим орудием против Годунова в руках определенной группы лиц, поддержанный социальными низами, Лжедмитрий очень скоро оказался ненадежным для первых, ненужным для вторых и бесполезным для третьих. Почин ликвидации самозванца взяла на себя группа родовитой московской знати, возглавляемая князем Василием Шуйским. Но знать эта была разрозненной и бессильной. Свержение Лжедмитрия можно было осуществить только тогда, когда, по словам современника, "отверзлись чувственные очи всему народу и когда вси единодушно (разве единых стрельцов) умыслиша его (самозванца) убити"2 . Как ни старался самозванец отвести от себя подозрения в желании заплатить королю и шляхте русскими землями за оказанную ему некогда помощь, дальнейшее пребывание Лжедмитрия на московском престоле не могло не внушать серьезных опасений для Московского государства, особенно в связи с браком Лжедмитрия и Марины. Прибывшая 2 мая 1606 г. в Москву Марина привезла с собой большую свиту, в количестве 1961 вооруженных с ног до головы всадников. С Мариной приехали ее многочисленная родня, а также представители католического духовенства и польского купечества. Прибывшие имели при себе такое большое количество оружия, что недоумевавшие московские люди невольно задавали им вопрос: "Разве на свадьбу приезжают в полном вооружении?" Наблюдавший эти события иностранец (Мартин Бер) отме-


1 Собрание государственных грамот и договоров. Т. II, N 79; Дневник Стадницкого. "Русский архив". 1906. Кн. V, стр. 141.

2 "Новый летописец", стр. 75.

стр. 91

чает, что прибытие вооруженных поляков дало новую пищу и новые основания для тревоги. Поляки держали себя вызывающе: в пьяном виде они рубили шашками встречавшихся на улице москвичей, вытаскивали из карет боярынь, оскорбляли религиозное чувство москвичей и т. д. Для размещения огромного количества приехавших польских панов были взяты дома не только у простых людей, но и у вельмож и духовенства. Московский торговый посад был напуган прибытием в Москву польского купечества. Да и сам Лжедмитрий не проявлял должной осторожности: он нарушил старинный русский обычай, женившись в канун праздничного дня (8 мая), Марина была венчена царской короной, не приняв предварительно православия. Народ брал все это на учет.

12 мая по городу разнеслась зловещая молва о том, что государству грозят страшные беды от поляков. Таким образом, уже в начале мая 1606 г. были налицо всё данные для того, чтобы выступление против Лжедмитрия и поляков началось немедленно. Заговор, организованный против Лжедмитрия, был основательно продуман. Руководители его прекрасно понимали, что испортившиеся отношения между Лжедмитрием и Сигизмундом также будут содействовать успеху заговора. В. И. Шуйский и его единомышленники видели, что восстание нельзя откладывать, иначе отношения эти могут наладиться и поляки укрепят свои позиции в Москве. Заговор же мог осуществиться лишь в сочетании с массовым народным восстанием. Массовое восстание русского народа против поляков и главного виновника вторжения поляков на территорию Московского государства и последовало в ночь с 16 на 17 мая 1606 года.

Восстание против Лжедмитрия Покровский характеризует как боярско-купеческий заговор и считает его делом рук боярской партии, делом бояр, которые натравили московских посадских людей на дворы, занятые польскими торговцами и помещиками, приехавшими с Дмитрием. Таким образом, простому народу представили все дело как восстание против иностранцев, против поляков, которые будто бы хотели поработить Московское государство. На самом деле бояре воспользовались заговором, чтобы убить царя, который шел против интересов богатых помещиков и капиталистов. Таким образом, восстание 16 - 17 мая 1606 г. Покровский оценивает как боярско-купеческий заговор, в который обманом были вовлечены народные массы. Именно поэтому для ликвидации самозванца в Кремль ворвался лишь небольшой отряд, в 200 человек, а посадская толпа была направлена против поляков, чтобы они не пришли на помощь Лжедмитрию1 . Во главе вошедшего в Кремль отряда стояло знатное московское боярство: впереди был В. И. Шуйский, позднее на улицах встречаем Ф. И. Мстиславского, Голицыных и Ив. Никитича Романова. Суть дела, следовательно, заключалась в том, что боярские верхи стремились свести с престола царя, политика которого "не соответствовала интересам богатых помещиков и капиталистов". Бестактность польских сторонников Лжедмитрия послужила лишь "окончательным толчком" к восстанию. Покровский прямо говорит, что "польские сторонники Лжедмитрия на всем протяжении его недолгой истории гораздо больше доставляли ему хлопот, чем приносили пользы"2 . Так, большое народное дело - борьба за самостоятель-


1 Покровский, М. Н. "Русская история в самом сжатом очерке". Т. II, стр. 69.

2 Там же, стр. 36.

стр. 92

ное существование родины, восстание против вторжения поляков - у Покровского подменено борьбой одной группы феодалов против другой.

И здесь Покровский допускает путаницу в терминологии. Если Лжедмитрий был "дворянским царем", о чем Покровский не раз упоминает1 , то восстание 16 - 17 мая 1606 г. не могло быть направлено против "противодворянского царя". Если это был боярско-купеческий заговор, то он не мог защищать интересы помещиков, хотя бы и богатых.

III

Потерпев поражение с первым самозванцем, польская шляхта в 1607 г. пытается использовать в своих целях второго самозванца. Летом 1607 г. в Старо дубе объявился некто, называвший себя Дмитрием, якобы спасшимся от убийц в Кремле в ночь с 16 на 17 мая. Достаточно осведомленный современник описываемых событий (Мартин Бер) утверждает, что второй самозванец с самого начала был орудием в руках поляков. В городе Соколе (sic!) они отыскали подходящего молодца именем Ивана, родом из России. Поручив этому плуту роль Дмитрия и должным образом его, проинструктировав, поляки отправили его в Путивль с паном Меховецким, хорошо знавшим первого самозванца. Отсюда самозванец направился в Стародуб, где и был признан Дмитрием собравшимися вокруг него авантюристами2 . Фактически всеми делами стал заправлять пан Меховецкий, который заставлял второго самозванца "плясать по своей дудке"3 .

В конце августа к самозванцу из Литвы пришел мозырский хорунжий пан Будзило. Через непродолжительное время, осенью того же, 1607 г. к самозванцу прибыли и другие польские паны: Валавский с тысячным отрядом, Тышкевич с таким же отрядом поляков, князь Адам Вишневецкий с 2 тыс. кавалерии, Лисовский, Харлинский и др. Когда весть о появлении Лжедмитрия разнеслась в Польше, князь Роман Ружинский, крупный, но промотавшийся украинский магнат, стал собирать войско под знамена Дмитрия. Надеясь поправить свои материальные дела, этот порубежный авантюрист прибыл с четырехтысячным войском к самозванцу, когда тот находился уже в Орле. Сюда же прибыло 3 тыс. запорожцев. Ружинский несмотря на свою молодость скоро оттеснил Меховецкого и взял в свои руки командование всеми военными силами самозванца4 .

В июне 1606 г. самозванец расположился между реками Москвой и Всходней, в селении Тушино. Хотя, по мирному договору с Польшей, поляки должны были оставить Тушино, но ни один поляк не думал уходить из тушинского лагеря. Наоборот, сюда стекались все новые и новые польские отряды. Пришел пан Бобровский с гусарской хоругвью, 6 июля 1608 г. пришел Млоцкий с двумя хоругвями (гусарской и казачьей), Александр Зборовский, а затем Виламовский с 1000 ратников. К осени 1608 г. явились к самозванцу усвятский староста Ян Сапега и его родственник, литовский канцлер Лев Сапега,


1 Покровский, М. Н. "Русская история с древнейших времен". Т. II, стр. 36.

2 "Сказание современников о Дмитрии Самозванце". Ч. 1-я, стр. 124 - 125.

3 "Записки Маскевича" ("Сказание современников о Дмитрии Самозванце", Ч. 5-я, стр. 14).

4 "Сказание современников о Дмитрии Самозванце". Ч. 1-я, стр. 134.

стр. 93

попрежнему мечтавший о территориальных захватах. Общая численность войска Сапеги равнялась 1370 конным солдатам и 350 пехотинцам1 . Особенно усилился приток польских авантюристов к самозванцу после ликвидации рокоша2 Зебжидовского. Недовольная Сигизмундом, партия уже в августе 1608 г., несмотря на примирение Зебжидовского с королем, снова начинает борьбу. Эта партия пыталась использовать московские силы. Очевидно, не без основания в 1613 г. канцлер Лев Сапега писал, что вокруг Лжедмитрия II собралось так много войска, что в его распоряжении оказалось 16 тыс. всадников, которые хотели, возведя самозванца на престол, месяца через два, а самое большое через три короновать его в Кракове3 . Таким образом, польско-литовские тушинцы состояли, по крайней мере, из трех групп. Это, прежде всего военные авантюристы, вроде Ружинского, Вишневецкого и т. п., ждавшие добычи, наград и почестей. Позднее сюда прибыли бывшие рокошане, оппозиционные королю Млоцкий, Зборовский и Выламовский. Наконец, здесь были и верноподданные Сигизмунда, например Ян Сапега, проводившие свою политику, совпадавшую и с политикой и с интересами Речи Посполитой4 .

Осенью 1608 г. в тушинском лагере оказалась и Марина с отцом, большой свитой и польским послом в Москву Олесницким. После некоторого воздействия она признала в тушинском самозванце своего мужа. За это самозванец обещал ее отцу Северское княжество с 14 городами и 300 тыс. руб., а пан Олесницкий получил жалованную грамоту на г. Белую. Польско-литовское войско образовало на территории Московского государства 7 лагерей. Общее число польских солдат доходило до 40 тыс., кроме запорожских казаков, число которых, по подсчету Маскевича, было в два раза больше регулярного польского войска5 .

Пришел в движение и Рим, узнав о "воскрешении" Дмитрия. Римская курия была очень заинтересована слухами о спасении Лжедмитрия I. кардинал Боргезе в своем письме к папскому нунцию в Польше (Симонетта) сначала выражал сомнение в правдоподобности этих слухов. Но несколько позднее в другом своем письме к тому же нунцию Боргезе высказывает надежду примирить спасшегося московского царя с польским королем. События 1607 г. волнуют Рим, отовсюду собиравший сведения и о "царевиче Петре" и о Лжедмитрии II. В августе 1608 г. Боргезе уже "жаждет удостовериться в его жизни и подвигах". Венчание Марины с Лжедмитрием II в стане Сапеги (5 сентября 1608 г.), совершенное секретно иезуитом-духовником Марины, не могло ускользнуть от проницательности папского нунция и кардинала Боргезе. С именем тушинского самозванца у ордена и Рима снова стали связываться, потерянные было надежды; в этом можно удостовериться из ознакомления с любопытным "наказом" Лжедмитрию II. Чтобы заслужить поддержку со стороны своих высоких покровителей, тушинский царик не должен добиваться императорского титула. Всего, в том числе и этого титула, он может добиться, приняв унию с римской церковью. Наказ подробнейшим образом перечисляет ме-


1 Гиршберг, А. "Марина Мнишек", стр. 89; Маскевич исчисляет войско Яна Петра Сапеги в несколько тысяч всадников ("Сказания современников о Дмитрии Самозванце". Ч. 5-я, стр. 20).

2 Рокош - выступление недовольной шляхты против короля.

3 "Русская старина" за май 1907 года, стр. 260.

4 Hirschberg, A. "Dla czego polacy popierali drugiego Dymitra Samozwanca?". Статьи по славяноведению, под ред. В. И. Ламанского, стр. 30 - 40. СПБ. 1904.

5 Маскевич. Цит. соч., стр. 28 и 29.

стр. 94

роприятия, которые должны быть осуществлены тушинским Лжедмитрием. Они сводятся к следующему: 1) государственные должности должны замещаться вне зависимости от знатности происхождения, а по заслугам; 2) советниками своими московский царь избирает лиц зрелых и доблестных, отстранив родовитых бояр; 3) телохранителями, хотя бы наполовину, должны быть иностранцы, а из русских ими могут быть только приверженцы унии; 4) хотя приближенные к царю, русские люди из надежных лиц, склонных к унии, всегда будут проводниками добрых правительственных мероприятий, все же, чтобы оградить жизнь и безопасность государя, рекомендуется предоставлять более приближенные должности полякам, а москвитянам - более почетные; 5) производить тайный и тщательный розыск о скрытых заговорщиках и узнавать настроение приближенных ко двору лиц; 6) иметь верных и надежных секретарей; 7) правительственное делопроизводство вести на русском языке, но при себе московский царь должен держать знающих латинский язык истинных католиков, которые удерживали бы царя от сближения с еретиками; 8) в специальной записи должно быть оговорено, что царица Марина должна находиться под покровительством польского королевства на случай защиты при каких-либо переменах; 9) столица Московского государства должна быть перенесена ближе к западной границе, что будет безопаснее для государя и царицы, а также удобнее для культурных связей с Западом; 10) с течением времени папа передает новому ревностному защитнику церкви императорское звание от австрийского дома, ибо в Германии развивается протестантизм; 11.) далее если будет жив сын старшего брата (царевич Петр), то все же престол подучит младший брат (Дмитрий), если последний будет защищать унию, ибо церковь имеет власть удалять неверных царей от владычества над верными1 .

На основании всего сказанного можно безошибочно судить, что представляли собой тушинский лагерь и сам Лжедмитрий II. Здесь, как в фокусе, сплетались разнообразные нити интриг и надежд. И только официальное польское правительство было осторожнее других, так как оно уже однажды просчиталось в своих планах.

В конце 1608 г. в тушинском лагере была образована из польско-литовских военных людей специальная комиссия в составе десяти лиц (decem vires), облеченная чрезвычайными полномочиями. Тушинский самозванец обязан был беспрекословно исполнять все постановления этой комиссии. Таким образом, в Тушине установлена была военная польско-литовская диктатура2 . И прав был русский современник описываемых явлений, когда говорил, что в Тушине "царем играху яко детищем"3 .

Как-то странно звучит после этого утверждение Покровского, что в Москве находился царь помещиков и купцов, а в Тушине сидел царь казацко-крестьянский4 . Впрочем, в другом месте Покровский называет Лжедмитрия II царем одинаково и казацким и дворянским5 . В своей статье "Смутное время", правильно отметив, что польская армия вто-


1 Цитирую этот ценнейший документ по тексту, приведенному у Соловьева "История России с древнейших времен". Т. VIII, Кн. II, стр. 842 - 846.

2 Гиршберг, А. "Марина Мнишек". Цит. соч., стр. 113.

3 "Сказание Авраамия Палицына". Русская историческая библиотека Т. XIII стр. 506.

4 Покровский, М. Н. "Русская история в самом сжатом очерке" стр. 72.

5 Покровский, М. Н. "Русская история с древнейших времен". Т. II, стр. 28.

стр. 95

рого самозванца была впятеро сильнее, чем армия первого, он вдруг неожиданно заявляет, что столица Лжедмитрия II продолжала "быть центром холопского бунта, принимавшего все более яркие формы"1 . Таким образом, тушинский самозванец, но словам Покровского, является одновременно и царем дворянским, и казацким, и крестьянским, и даже холопским, точнее, организатором холопского бунта. Но, основываясь на данных наших весьма осведомленных и вполне достоверных памятников, второго самозванца надлежит считать орудием в руках вторгшихся на русскую территорию польских панов. А когда это орудие оказалось малопригодным, польское правительство и шляхта избрали другой, более действенный метод борьбы с Московским государством - путь открытой интервенции.

Покровский вполне справедливо отмечает, что Сигизмунд мог терпеть в Москве Шуйского, но не шведов. К сожалению, это положение у Покровского не раскрыто, не объяснено, и в его очерках и статьях, посвященных событиям и лицам так называемого Смутного времени, совершенно не дана динамика интервенции, последовательно и планомерно проводимой правительством Сигизмунда на протяжении ряда лет. Победа тушинского лагеря была бы победой главных вдохновителей и организаторов его - польской шляхты и, в конечном итоге, всей Речи Посполитой. Во всяком случае, Московскому государству пришлось бы лишиться Смоленской и Северской земель, Новгорода и Пскова. Захват этой территории сильно укрепил бы положение Польши вообще и, в частности, на берегах Балтийского моря.

Освоение Новгорода и Пскова создало бы преимущество для Польши в ее борьбе со шведами за Балтику. Вот почему шведское правительство не могло спокойно относиться к успехам тушинского лагеря и дважды, в феврале 1607 г. и несколько позднее, летом того же года, предлагает помощь и союз Московскому государству против Польши. Шуйский понимал, что за эту услугу придется соответственно компенсировать шведское правительство, и поэтому он оба раза отказался принять предлагаемую помощь. Но в 1608 г. Шуйский обратился, на этот раз по своей инициативе, к правительству Карла IX за помощью. Начались переговоры, и в конце февраля 1609 г. правительство Шуйского заключило мирный договор со шведами на следующих условиях. Король присылает московскому правительству войско из 2 тыс. конницы и 3 тыс. пехоты; сверх того шведский король обещал выслать еще неопределенное количество войска в знак дружбы с московским царем. Шуйский отказывался от всяких притязаний на Ливонию, уступал шведам город Корелу с уездом и должен был заключить вечный союз со шведским правительством против Польши. Наконец, обе стороны обязались не заключать сепаратного мира с королем Сигизмундом2 . Союз Шуйского с Карлом IX сильно встревожил и польских тушинцев и правящие круги в Польше. Союз с Московским государством и территориальные приобретения Швеции усиливали позиции Карла IX. Тушинская авантюра рушилась без существенной поддержки со стороны польского правительства. За этой поддержкой еще в середине декабря 1608 г. и направился в Польшу сам сандомирский воевода3 . Но миссия пана Юрия Мнишек оказалась безрезультатной, так как в это время в Польше назревала идея открытого похода на Москву самого Сигизмунда.


1 Энциклопедический словарь Гранат. Т. XXXIX, стр. 644 - 658. 7-е изд.

2 "Акты исторические". Т. II, NN 158 и 159.

3 Гиршберг, А. "Марина Мнишек". Цит. соч., стр. 117.

стр. 96

Имеются сведения, что московские бояре еще в 1606 г., при первом самозванце, через посла Безобразова ставили перед Сигизмундом вопрос о воцарении в Москве королевича Владислава1 . Папский нунций Симонетта слышал от самого короля Сигизмунда, что московский посол в Польше Г. К. Волконский от имени московских бояр секретно предлагал корону королевичу Владиславу. Через несколько времени аналогичное предложение от московских бояр было повторено в Кракове через другое лицо2 . Непосредственный участник польской интервенции, гетман Станислав Жолкевский в своих записках рассказывает, что Сигизмунда вовлекали в московские дела сами бояре3 . Подобного рода переговоры московских бояр с близкими к польским правительственным сферам лицами вполне вероятны, так как они могли происходить, с целью отвлечь внимание польского правительства от самозванцев.

Идея московского похода в целях "возвращения" Польше Смоленска и Северских земель начинает культивироваться среди польской шляхты в 1607 году. В инструкции королевским послам на поветовые сеймики было предписано узнать мнение шляхты относительно возможной войны с Московским государством, в случае если московский народ не станет выполнять своего договора с Польским королевством4 . Правительственная агитация возымела свое действие, и в том же, 1607 г. пинская шляхта на своем поветовом сеймике внесла в инструкцию послам пункт, по которому послы должны придумать способ успокоить внутреннюю смуту в Польском королевстве, чтобы затем иметь возможность отомстить Московскому государству за оскорбление короля и всей Речи Посполитой, за "пролитие крови, ограбление и пленение" поляков в Москве в мае 1606 года5 . Гиршберг приводит любопытное письмо, посланное королю 8 августа 1607 г. из Москвы находившимся там, на положении пленника паном Николаем Олесницким. Пан Олесницкий настойчиво рекомендует королю идти войной на Московское государство, этого "врожденного врага короля и всей Речи Посполитой". Цель похода - расширение территории Польши. Автор письма считает, что время для этого весьма подходящее: усобица в Московском государстве дает основания надеяться на успех похода. В заключительной части письма он просит: "Соблаговолите, ваше королевское величество, войти в соглашение с Речью Посполитой относительно того случая, который посылает бог, чтобы овладеть этим государством"6 . Письмо Олесницкого является своеобразным приемом агитации за поход на Московское государство. Оно с непререкаемою убедительностью доказывает заинтересованность в этом походе польской шляхты.

Видную роль в интервенции играл литовский канцлер Лев Сапега, хотя несколько раньше, по крайней мере официально, он высказывался за мирные отношения с Московским государством7 . Правда, он старался быть "в стороне", но общественное мнение не даром считало канцлера главным вдохновителем и организатором похода Сигизмунда на Московское государство8 .


1 Археографический сборник документов, относящихся к истории Северозападного края. Т. I, N 79.

2 Пирлинг, П. "Россия и папский престол" ("Русская старина" за октябрь 1901 года, стр. 344).

3 Жолкевский "Записки о московской войне", стр. 15 - 16.

4 Niemcewicz "Dzieje panowania Zygmunta III". Т. II, str. 135 - 142.

5 Гиршберг, А. Цит. соч., стр. 142 - 143.

6 Там же, стр. 143 - 144.

7 "Сборник Русского исторического общества". Т. 137, стр. 361. М. 1912.

8 Kognowicki "Zycia Sapiehow". T. I, p. 278 - 279; ср. Archiwum Domu Radziwillow, str. 251.

стр. 97

Гетман Станислав Жолкевский, не только видный полководец, но и обстоятельный мемуарист, рассказывал, что король и сенаторы решили не ждать обсуждения этого вопроса в сейме, чтобы не допускать лишней проволочки1 . Идею московского похода поддерживал и гнезненский архиепископ, который считал неправильным пропустить столь благоприятный случай "к умножению славы Польско-Литовского государства и к расширению государственных границ"2 . Но раздавались возражения против самостоятельного решения вопроса о московском походе, без санкции сейма. Краковский епископ Бернард Мацеевский (родственник Мнишек) убеждал короля передать этот вопрос на обсуждение сейма. Стали собираться сеймики, которые (разумеется, не без соответствующей агитации, как говорит гетман Жолкевский) одобрили московский поход3 . Однако есть основание думать, что идея московского похода вовсе не была так популярна, как думает Жолкевский. В феврале и марте 1609 г. московские "лазутчики" доносили в Смоленск, что "литовские паны" против королевского похода4 .

Причины этого явления понятны. Помимо того, что шляхта еще не оправилась от недавнего "инфлянтского" похода, дело тормозили многочисленные родственники Мнишек и других польских тушинцев, предприятие которых, естественно, должно было рушиться с официальным выступлением короля в поход. В действиях короля усматривались династические тенденции - желание вернуть наследственный шведский престол.

Сейм 1609 г. одобрил московские планы Сигизмунда. Возникли разногласия по вопросу, как идти к Москве. Жолкевский советовал королю двигаться через Северскую землю, где деревянные укрепления более доступны для осады, тогда как Смоленск был сильно укрепленным городом. Но движение короля на Москву через Смоленск встретило поддержку со стороны некоторых порубежных польских магнатов; в числе их был велижский староста Александр Гонсевский, сильно агитировавший в Смоленской земле в пользу короля5 . До короля доходили и другие слухи о готовности Смоленской земли признать короля своим главой, если только он покажется на смоленской территории6 .

Хотя сейм 1609 г. и обещал отпустить средства на ведение войны, но эти средства были весьма ограничены, на что и указывал королю гетман Жолкевский. Но Сигизмунд не придавал этому большого значения. Он был убежден, что время для его похода самое благоприятное, что стоит ему только появиться на русской территории, как не только Смоленск, но и Москва окажутся у его ног. Теперь, когда польско-литовское правительство раскрыло свои карты, решительнее и откровеннее стал действовать и литовский канцлер Лев Сапега. Он явился к королю и привел с собой несколько рот. Быстро продвигаясь к Смоленску, Лев Сапега торопил и гетмана Жолкевского, чтобы не упустить случая, овладеть Смоленском7 .

С прибытием короля на территорию Московского государства пребывание польско-литовской шляхты на службе тушинского самозванца стало невозможным. Покровский считает, что московско-польская вой-


1 Жолкевский "Записки". Цит. соч., стр. 16 - 18.

2 "Акты междуцарствия" N 14.

3 Жолкевский "Записки", стр. 18.

4 "Акты исторические". Т. II, NN 148 и 174.

5 Там же, N 199.

6 Жолкевский "Записки" стр. 19 - 20.

7 Там же, стр. 28; Гиршберг, А. "Марина Мнишек", стр. 149.

стр. 98

на была прямым результатом оборонительного и наступательного союза между Карлом IX и царем Василием, так как Польша была в войне со Швецией1 . Но мы знаем, что неофициально московско-польская война уже началась, и поход Сигизмунда являлся лишь дальнейшим этапом в этой интервенции, рожденным осложнившимися русско-шведско-польскими отношениями.

Поход Сигизмунда и осада им Смоленска должны были катастрофически отразиться на положении тушинского лагеря. В начале ноября польско-литовские тушинцы отправили под Смоленск к королю и гетману Жолкевскому посольство, возглавляемое Ружинским и Зборовским. Послы должны были в спешном порядке выполнить свою миссию и вернуться обратно ко 2 декабря. 24 ноября послы выступали перед королем, подчеркивая свою верность Речи Посполитой и королю; они заявляли, что выезд их на службу "царю Дмитрию" не должен истолковываться как действие, направленное во вред государству и королю. Указав на свои заслуги в деле Лжедмитрия, тушинское "рыцарство" выразило опасения, как бы их не лишили компенсации за перенесенные ими лишения. Поэтому польские тушинцы просили короля не игнорировать интересов польско-литовской шляхты, находящейся в Тушине. В таком же духе говорили тушинские послы и с гетманом Жолкевским, которого они просили ходатайствовать перед королем о соблюдении интересов тушинского "рыцарства"2 . 26 ноября послы получили ответ на свои речи от короля и от гетмана Жолкевского. Король советовал польским тушинцам более трезво взглянуть на дело, ибо враг еще силен и выгоды, на которые они рассчитывают, сомнительны, а ущерб для государства очевиден. Король выразил надежду, что "рыцарство" осознает свой поступок, и будет действовать в интересах своего государства3 . Такого же содержания был ответ гетмана Жолкевского тушинским послам4 .

Тушинские послы, направлявшиеся к Смоленску, у Дорогобужа встретились с королевскими послами в Москву и Тушино (в составе посольства мы видим перемышльского каштеляна Стадницкого, литовского писаря Яна-Скумина Тышкевича, Христофора Збаражского, Людвига Вайера и Станислава Доморацкого)5 . Послы везли "лист" патриарху и духовенству, в котором Сигизмунд объяснял цель своего похода на Московское государство стремлением прекратить в нем смуту и кровопролитие. В случае согласия московских людей быть "под королевскою рукой" Сигизмунд не только гарантирует сохранение православной веры, церквей и монастырей, но и обещает расширить существующие права духовных лиц. В "листе" Сигизмунда к московским боярам и детям, боярским тоже содержатся обещания сохранить их при "старожитных звычаях", но и сверх того "всякою честью, вольностью и многим жалованьем надарыти". Упреками наполнено обращение Сигизмунда к царю Василию Ивановичу Шуйскому. В этом обращении даже отсутствует титул "царь всея Руси" и пропущен титул "Смоленский". Особенно винит Сигизмунд Шуйского в том, что он явился виновником истребления и ареста поляков, прибывших на свадьбу Лжедмитрия в Москву. Сильно беспокоит Сигизмунда то, что Шуйский стал сноситься с врагом Сигизмунда, Карлом шведским, и


1 Покровский, М. Н. "Русская история с древнейших времен", Т. II, стр. 52.

2 "Сборник русского исторического общества". Т. 113, стр. 38 - 42.

3 Там же, стр. 42 - 45.

4 Там же, стр. 45 - 47.

5 Там же, стр. 48 и сл.

стр. 99

начал оказывать ему помощь в борьбе с Сигизмундом. Одновременно Сигизмунд послал грамоту в Тушино к польско-литовским тушинцам с предложением прекратить военные действия1 . Самого самозванца Сигизмунд совершенно игнорирует.

Сохранилось достаточно подробное описание приезда королевских послов в Тушино. Они прибыли сюда 14 декабря (нового стиля) и были встречены Зборовским, Ружинским и др. Послы отказались от каких бы то ни было переговоров с самозванцем и повели разговор с польскими панами. Послы предложили им отказаться от самозванца, выдать его королю, а самим вернуться на королевскую службу2 . Не все польские тушинцы согласились на королевское предложение. Хотя с самозванцем никто из его польской свиты не считался, все же он был необходим как благовидный предлог для борьбы с правительством Шуйского. Поэтому 27 декабря королевским послам от имени польской армии в Тушине было предложено взять к польско-литовскому государству Смоленск и Северскую землю, но зато оказать содействие самозванцу в возведении его на московский престол. На это предложение королевские послы ответили отказом; посадить, мол, на московский престол человека, не имеющего на это права, является делом, недостойным короля. Королевские послы отказались также компенсировать тушинское "рыцарство" за московский поход денежным жалованием в размере, назначенном самим "рыцарством": размер этого жалования и способ уплаты его должны были быть пересмотрены и определены применительно к обычным ставкам военных людей.

При создавшихся условиях самозванцу оставалось только бежать из тушинского лагеря, что он и сделал в ночь на 28 декабря (старого стиля)3 . Бегство самозванца в Калугу ускорило развязку этих запутанных событий. Одна часть тушинского лагеря покончила с колебаниями, другая стала действовать еще более решительно. Тушинские польские низы подняли восстание против шляхетской верхушки, открыто обвиняя ее в том, что она явилась причиной бегства самозванца. При этом досталось и королевским послам4 .

После бегства самозванца все чаще и решительнее стали раздаваться среди русских тушинцев голоса в пользу короля. Польский источник достаточно отчетливо обрисовывает эту "доброхотствующую" королю группу, называя по именам наиболее видных ее представителей. Это нареченный патриарх Филарет с духовенством, Заруцкий со своими сподвижниками и Салтыков с думными боярами и дворянами. С этими русскими тушинцами и вступили в официальные переговоры королевские послы. В результате переговоров решено было обратиться к королю под Смоленск с просьбой прислать королевича Владислава на московский престол5 .

Русский источник инициативу обращения русских тушинцев к королю приписывает не Филарету, а московским боярам, находившимся в Тушине: Салтыкову и его товарищам. Опасаясь успешного продвижения к Москве князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, они стали совещаться с Ружинским о том, чтобы отвезти самозванца под Смоленск и пригласить в цари королевича Владислава6 . Существенного разногласия между сообщением русского и польского ис-


1 "Сборник Русского исторического общества". Т. CXIII, стр. 50 - 52.

2 Бер, Мартин, сир. 157 - 158.

3 Русская историческая библиотека. Т. I, стр. 507 - 516. Ср. "Сборник Русского исторического общества". Т. 142, стр. 54.

4 Русская историческая библиотека. Т. I, стр. 523 - 524.

5 Там же.

6 "Новый летописец". Цит. соч., стр. 111.

стр. 100

точников мы не усматриваем. По вполне понятным причинам составитель "Нового летописца" умолчал о Филарете. В числе делегатов, посланных к королю под Смоленск с просьбой о Владиславе, "Новый летописец" называет следующих лиц: "Михаила Глебовича Салтыкова, Ивана Михайловича Салтыкова, князя Юрия Хворостинина, князя Василия Мосальского, Льва Плещеева, Михалку Молчанова, дьяка Ивана Грамотина, Ивана Чичерина, Федора Апраксина, Василия Юрьева и иных многих дворян и детей боярских". Все эти лица, разошедшиеся по тем или иным мотивам с Шуйским, сделали себе политическую карьеру в Тушине. Возвращение к Шуйскому для них было невозможно, держаться попрежнему самозванца казалось бессмысленно. С уходом же королевских войск из Тушина положение этих русских тушинцев становилось безвыходным.

Вопрос о кандидатуре на московский престол королевича Владислава у М. Н. Покровского разрешается невразумительно и неверно. Покровский придает очень большое значение переговорам о кандидатуре на московский престол королевича Владислава, которые велись в Кракове при Лжедмитрии I. Во-первых, это были частные переговоры, по всей видимости, только со стороны небольшой боярской группы. Утверждение, что в это время "для бояр желательным царем был: именно Владислав"1 , решительно ни на чем не основано. Тем более странным кажется заявление, что эти переговоры "переворотом 17 мая были оборваны без всяких результатов". Было бы в высшей степени наивным со стороны тех же бояр заменить ставленника польской шляхты сыном польского короля. Если Московскому государству грозила опасность со стороны Польши при самозванце, то эта опасность была бы вдвойне и втройне сильнее, когда бы московским царем стал Владислав. Еще менее можно основываться на словах пана Олесницкого, тем более что он говорит о московских, а не о тушинских настроениях. Трудно даже представить, чтобы в 1608 г. среди какой-либо значительной боярской группы в Москве мог ставиться серьезно вопрос о польском королевиче как о кандидате на престол. Неверным является и утверждение Покровского, что кандидатура эта возникает в тушинском лагере уже в начале 1609 года2 . Как мы видели, о Владиславе в тушинском лагере не могло быть и речи раньше, чем поздней осенью 1609 года.

Необоснованным и исторически неверным является утверждение М. Н. Покровского, будто одновременно возник двойной заговор: в Москве - против Шуйского, в Тушине - против Лжедмитрия, "который был явно холопским царем, и из которого никоим образом нельзя было сделать царя дворянского и купеческого. Оба заговора скоро слились в один. Столковались на том, что москвичи и северное Поволжье низложат Шуйского, а Тушино низложит Дмитрия, и все вместе посадят на престол польского царевича Владислава, вместе с которым придут в Россию польские войска и прекратят демократическую революцию"3 .

Мы не говорим уж о том, что Покровский неверно трактует классовую природу тушинского правительства. Этой ошибки Покровского мы касались раньше. Неверным является самое утверждение Покровского о том, что заговор против Шуйского в Москве и заговор против Лжедмитрия в Тушине хронологически совпали. Мы зна-


1 Покровский, М. Н. "Русская история с древнейших времен". Т. II, стр. 51.

2 Там же.

3 Покровский, М. Н. "Русская история в самом сжатом очерке", стр. 73.

стр. 101

ем, что русские тушинцы оставили самозванца в декабре 1609 г., Шуйский же лишился престола в июле 1610 года. Низложению Шуйского предшествовала неудачная для него клушинская битва. Только после этого события не имевший "сокровища много" и оставшийся без войска царь Василий Шуйский уподобился "орлу бесперу и неимущу клева и когтей". Когда в Москве низлагали Шуйского, Тушина уже не существовало.

Совершенно неверно трактует Покровский и причины, побудившие русских тушинцев обратиться к Сигизмунду, с просьбой прислать Владислава. Лжедмитрий II стал организатором "холопского бунта". По мысли Покровского, тушинское боярство и дворянство неминуемо должны были отшатнуться от Лжедмитрия. Но Лжедмитрий опирался почти исключительно на польских наемников и на казачество. Привлечь казачество на свою сторону для дворянства не составляло трудности. Таким образом, служилые верхи тушинской массы должны были скоро понять, что главную опасность представляют поляки. Но эти же служилые верхи должны были сознавать, что поляки представляли и главную боевую силу Тушина.

Перед Филаретом и другими знатными тушинцами должен был встать вопрос: как обезвредить поляков, не лишившись их ценной в военном отношении помощи? Вполне естественно, говорит Покровский, что "русские тушинцы в таком положении апеллировали от хозяйничавшего в России "рыцарства" к его собственному польскому правительству. Но было ясно, что король в московскую смуту не вмешается, что его нужно чем-нибудь заинтересовать, сделать дело русских помещиков его делом". В такой обстановке, по мысли Покровского, и созрела в тушинском лагере идея пригласить в московские цари королевича Владислава1 .

Такое утверждение Покровского решительно противоречит действительному ходу исторических событий и не может быть подтверждено данными, как русских, так и польских источников. Обращение к Сигизмунду вызвано было отходом из Тушина польских войск, составлявших главную военную силу в лагере второго самозванца. Тушинское боярство и дворянство и впредь желали опираться на силу этих войск. Приходилось только менять видимого и официального главу: вместо Лжедмитрия, ставленника польских панов, получить королевича Владислава уже непосредственно от самого короля. По мнению тушинского боярства и дворянства, эта замена не должна была принести существенного ухудшения. Наоборот, боярство и дворянство должны были бы выиграть, так как победу над Шуйским обеспечили бы теперь правительственные польско-литовские войска, расчищавшие польскому королевичу дорогу к московскому престолу. Одним из наиболее ярких моментов польской интервенции начала XVII в. является договор русских тушинцев с королем Сигизмундом под Смоленском 4 (14) февраля 1610 года. Послы от русских тушинцев прибыли под Смоленск 18 (28) января2 . Почти одновременно прибыли сюда и послы от польских тушинцев, требовавшие вознаграждения за московский поход, и послы от Марины Мнишек, вверявшей все свои права "вниманию, рассуждению и совести короля"3 . В центре внимания королевского лагеря были русские послы. Михаил Глебович Салтыков заверил короля в расположении к нему русского народа: русские люди, по его словам, желают королю не только доб-


1 Покровский, М. Н. "Русская история с древнейших времен". Т. II, стр. 51.

2 "Сборник Русского исторического общества". Т. CXLII, стр. 58.

3 Русская историческая библиотека. Т. I, стр. 527.

стр. 102

рого здоровья, но и благополучного окончания "счастливо начатого предприятия". Иван Михайлович Салтыков от имени нареченного московского патриарха (Филарета) и всего духовенства благодарил короля за то, что он поспешил на помощь Московскому государству с целью водворения в нем тишины и мира. Продолжавший речь Салтыкова Василий Михайлович Мосальский также отметил значение похода Сигизмунда для умиротворения Московского государства. Выступивший затем Михаил Глебович Салтыков от имени всех чинов Московского государства просил: у короля в московские цари сына его королевича Владислава. Дьяк Иван Тарасович Грамотин предсказывал политические результаты этого дела; "Неприятельское сердце" и "из давних лет положенный меч" между двумя государствами - Московским и Польско-Литовским - обратятся в "милость и любовь". В заключение дьяк Грамотин сообщил, что патриарх Филарет и освященный собор отправили к королю для избрания царя и обсуждения земских дел вместе с боярами - послами - и других бояр, окольничих, дворян, думных дьяков и приказных людей и дворян из городов1 .

Наши источники не рассказывают нам, как происходили дипломатические переговоры тушинских послов с королем Сигизмундом под Смоленском. Поэтому мы знаем только окончательные результаты этих переговоров, выявившиеся в известном договоре 4 (14) февраля 1610 года. Остановим свое внимание на этом чрезвычайно лю-5опытном памятнике политической мысли некоторой части русских военно-служилых людей начала XVII века. Владислав венчается на царство московским патриархом. Православная вера остается в Московском государстве нерушимой, а церковное имущество - неприкосновенным. Король должен содержать бояр, окольничих и всяких, думных и приказных людей в "учтивости и в ласце своей господарьской, яко кто годен". За ними остаются прежние пожалования - земельные и денежные; кроме того, Владислав должен "водлуг заслуг каждого и новые пожалования прибавляти". Служилые люди попрежнему получают жалованье. Что же касается "прибавок", сделанных не "властными господами" и не по достоинству награжденного (в другой редакции: "а которым дворяном и детем боярским годовое жалованье прибавлевано при Шуйском и при воре не по достоинству"), а также и "убавок" без вины, то вопрос о том и другом будет зависеть от приговора ("намовы") душных бояр. Суды должны отправляться по старым обычаям и по Судебнику. Изменение может быть внесено лишь тогда, когда оно будет "волно бояром и всей земле". Между обоими государствами заключается тесный оборонительный союз. Провинившиеся в политических делах подвергаются суду "господаря" з бояры и з думными людьми", не подвергаются наказанию семьи обвиняемых. Занимающих высокое положение ("великих станов") Владислав не должен понижать без вины; наоборот, он обязан был по заслугам повышать. Вотчины и поместья не подлежат изъятию, а выморочные переходят к ближайшим родственникам. Каждый подданный Московского государства имеет право отправляться в любое христианское государство для получения образования ("для науки"). Польские и литовские послы не могут получать в Москве и прочих городах воеводств и других должностей. Без совета с думными людьми королевич Владислав не должен давать поместья и уряды чужеземцам. Налоги в казну с населения идут по-старому. Польско-литовские купцы имеют право свободно торговать на московской тер-


1 "Сборник Русского исторического общества". Т. CXLII, стр. 58 - 64.

стр. 103

ритории, московские же купцы могут торговать в Польско-Литовском государстве. Купцам гарантируется свободный проезд через территорию союзного государства. Не должно давать выхода крестьянам из пределов Московского государства в Польшу и Литву и обратно. Бросается в глаза следующее очень интересное добавление: "Королевич не должен "давать выхода" "меж себя" крестьянам и в самом Московском государстве. Холопы боярские остаются в прежнем положении, т. е. они должны "бояром акбо паном своим по першому служить и водности им господарь его милость давать не будет". Вопрос о казаках был отложен до специального обсуждения Владислава "з бояры и думными людьми"1 .

Договор 4 (14) февраля заключал в себе только общие принципы, на основании которых возможен был союз между Московским и Польско-Литовским государствами. Ни Сигизмунд, ни сами послы не считали его окончательным. Исследователи отмечают национально-консервативные тенденции этого договора. Он стремится охранить сложившийся в Московском государстве уклад жизни, от возможности какого бы то ни было воздействия со стороны царя, иноземца по происхождению. Ограничения власти Владислава Боярской думой и "советом всея Руси" не вытекало из какой-либо политической теории, а требовалось условиями переживаемого момента. Авторы этого договора далеки от княжат, так как ни разу в своем договоре они ни словом не обмолвились о московских княжеских родах, о чем позднее будут говорить авторы другого русско-польского договора, 17 (27) августа. Составители февральского договора, достигшие власти и чинов выслугою "вору", придавали выслуге большое значение, требуя от Владислава "великих станов" не понижать, а "меньший стан" возвышать по заслугам2 .

Покровский, таким образом, совершенно неправ, когда утверждает, что договор 4 (14) февраля - дело рук боярства. Он утверждает, что боярское правление, которого историки напрасно искали при царе Василии, должно было начаться именно теперь: ничто не дает такого убедительного доказательства растерянности помещичьей массы перед восстанием деревенских низов, как политическая часть договора 1610 года. Правнуки Пересветова соглашались теперь всю власть отдать "ленивым богатинам", лишь бы удержать свое социальное положение3 . Среднее землевладение оказалось в договоре 4 (14) февраля на втором плане, говорит Покровский немного ниже4 .

Покровский довольно свободно распоряжается историческими фактами. Он утверждает, что на основании соглашения московских и тушинских заговорщиков с польским королем Шуйский был низложен и пострижен в монахи. В действительности дело обстояло иначе. Источники свидетельствуют, что московское соглашение с польским королем последовало через месяц после низложения Шуйского.

Договор 4 (14) февраля был крупным поражением правительства Шуйского. Заключая этот договор, польско-литовское правительство официально признало русских тушинцев (разумеется, без фиктивной, хотя и официальной главы их) правомочным московским правительством. Правительство Сигизмунда забыло, что всего лишь 2 года то-


1 Сборник Муханова, N 104; "Акты Западной России". Т. IV, N 180; "Записки" гетмана Жолкевского. N 20; "Сборник Русского исторического общества". Т. CXLII, стр. 64 - 73.

2 Платонов, С. Ф. "Очерки смуты". Цит. соч., стр. 325.

3 Покровский, М. Н. "Русская история с древнейших времен". Т. II, стр. 54.

4 Там же, стр. 55.

стр. 104

му назад оно de jure и de facto признавало правительство Шуйского. Самооправданием для Сигизмунда было то, что в тушинском лагере были налицо все атрибуты московского правительства. Здесь был патриарх с освященным собором, здесь существовали Боярская дума и приказы - точный сколок московских правительственных учреждений. Население значительной части территории Московского государства отложилось "от державы московския" и держалось тушинского правительства.

Если февральский договор был сильным ударом для правительства Шуйского, то происшедшая 24 июня (4 июля) 1610 г. битва под Клушиным может считаться катастрофой, так как она принесла решительное поражение армии Шуйского. Жолкевский не стал ожидать, пока ослабеет впечатление, произведенное клушинским разгромом. Разбив войско князя Д. И. Шуйского, он направился к Москве. В тот же день (24 июня) он осадил в городке у Царева Займища воевод Балуева и Елецкого, посланных царем В. И. Шуйским с восьмитысячным отборным войском против Зборовского, стоявшего в деревне близ Царева Займища. После разгрома русской армии под Клушиным Валуеву и Елецкому не представлялось уже возможным сопротивляться, и они капитулировали1 . 25 июня того же года Валуев и Елецкий заключили с Жолкевским договор, в основном воспроизводящий февральский договор, а в некоторых случаях детализирующий основные положения февральского договора2 .

Продвигаясь к Москве, Жолкевский вступил в сношения с московскими "доброхотами" королевича (главным образом из смольнян и брянчан). В качестве агитационного материала в Москву были переправлены упоминавшиеся нами выше грамоты Сигизмунда, текст договора 4 (14) февраля, договор Жолкевского и Валуева. В Москве среди дворянства велась большая политическая работа. Оба договора подверглись критической переработке. Московское дворянство требовало вставки еще двух "статей": 1) о необходимости крещения Владислава в православную веру и 2) о запрещении польско-литовским людям "насильственно" вторгаться в города Московского государства. Московские корреспонденты Жолкевского (смольняне и брянчане) просили гетмана внести эти дополнения в крестоцеловальную запись и прислать им ее уже в новой редакции3 . Ответ Жолкевского носил уклончивый характер: о крещении Владислава патриарх должен будет посовещаться с королем, а относительно других желательных дополнений специальные послы также должны будут договориться с королем4 .

Польская агитация в Москве сделала свое дело. В письме к Сигизмунду в первых числах июня Жолкевский сообщал, что, по полученным им сведениям настроение в Москве явно благоприятно для короля. Только прибытие Артемия Измайлова с крымским войском упрочило положение Шуйского. В переписке с Жолкевским состоял и старейший боярин Ф. И. Мстиславский5 .


1 Русская историческая библиотека. Т. I, стр. 195 - 198; ср. Маскевич "Дневник". Цит. соч., стр. 46 - 47.

2 "Сборник Русского исторического общества". Т. CXLII, стр. 89 - 90. Текст договора Жолкевского с Валуевым и князем Елецким на польском языке перепечатан у Цветаева ("К истории смутного времени". Вып. 1-й, стр. 3 - 5. М. 1916), ср. сборник Муханова N 105. М. 1836. Записки Жолкевского, приложение N 24.

3 Жолкевский. Цит. соч. Приложение N 29.

4 Там же, N 30.

5 Сборник Муханова N 108.

стр. 105

17 июля царь Василий Иванович Шуйский был низложен с престола. Бурно закончилось многомятежное царствование того, кто как правитель "многие беды прия и позор и лай", а как человек заслужил характеристику глупого нечестивца, пьяницы и блудника "и всячествованием неистовей, и царствования недостоин"1 . После свержения Шуйского в Москве отчетливо выявились три партии: 1) боярская с Гермогеном во главе, выдвигавшая на престол кандидатуру Голицына, 2) партия Мстиславского, выдвигавшая в цари Владислава, и 3) партия, возглавлявшаяся Захарием Ляпуновым; она ориентировалась на калужского самозванца. К кандидатуре Владислава склонялось и большинство военно-служилых людей.

Наступление калужского самозванца на Москву побуждало польских "доброхотов" к более решительным действиям. Собственными средствами защитить от бывших тушинцев столицу, где имелись враждебные польской ориентации элементы, готовые пойти на компромисс с теперешним калужским правительством, было невозможно. Необходимо было обратиться за помощью к гетману Жолкевскому. Но последний прямо заявил, что "он тогда только пойдет на помощь Москве, когда мы закончим между собою доброе дело"2 .

Кандидатуру Владислава поддержали и другие княжеские и боярские роды, даже такие.., как Голицыны. Но, поскольку состав русской договаривающейся стороны усложнился, необходимо было пересмотреть и соответственно изменить отдельные статьи договора 4 (14) февраля. Как только почва для сближения Москвы с Польшей была достаточно подготовлена, немедленно приступили к составлению нового договора. А еще позднее, 17 (27) августа, под Москвой происходила торжественная присяга московского населения королевичу Владиславу. Гетман же, со своей стороны, присягал в соблюдении договора3 .

Февральский договор носил шляхетский характер, договор же 17 (27) августа совершенно опускает пункт о повышении "меньшего стану"... "водлуг заслуг". Зато он вносит новый пункт, близко касающийся авторов этого договора: "...и московских княженецких и боярских родов приезжими иноземцы в отечестве и в чести не теснити и не понижати". Если сопоставить августовский договор с февральским, то первый оказывается более аристократическим и более консервативным, чем второй. Опущена статья, разрешающая выезжать для образования заграницу. Это в связи с неоднократным подчеркиванием неприкосновенности православной веры дает возможность видеть в августовском договоре тенденцию обеспечить основы московского церковного, государственного и общественного порядка от всяких потрясений не только ее стороны польско-литовского правительства, но и московских новаторов4 .

Две очередные задачи стояли теперь перед вдохновителями польской интервенции. Во-первых, для более успешных действий необходимо было ввести польские войска в Москву, во-вторых, надлежало сконструировать новый правительственный аппарат из лиц опреде-


1 "Иное сказание". Русская историческая библиотека, Т. XIII, стр. 120.

2 Письмо Жолкевского Сигизмунду от 27 июля 1610 г. (Цветаев. Цит. соч., документ N 6, стр. 9 - 11).

3 Соловьев. "Т. VIII, гл. VII, стр. 930 и 932. "Сборник Русского исторического общества". Т. CXIII, стр. 110 - 111.

4 Платонов, С. Ф. "Очерки смуты". Цит. соч., стр. 351 Текст договора 17 (27) августа приведен в "Сборнике Русского исторического общества". Т. CXLII, стр. 95 - 99.

стр. 106

ленной политической ориентации. Позднее, уже при царе Михаиле, оккупацию польскими войсками Москвы московское правительство приписывало исключительно инициативе Мих. Салтыкова и Ф. Андронова: "Злодей Михайло Салтыков да Федька Андронов с товарищи умысля со своим советом, будто для береженья от воровских людей, обманом польских и литовских и немецких людей с гетманом Станиславом Жолкевским и с полковники и с ротмистры ввели в Москву". Эта фраза становится трафаретом во всех посольских наказах, когда требовалось побранить польско-литовское правительство за "конечное разорение" Московского государства. Но составитель Никоновского летописного свода не находит нужным цитировать выражения московской дипломатической переписки и в согласии с действительностью заявляет: "Враг же прельсти от сигклит четырех человек, начаша мыслити, како бы пустить Литву в город"1 . Автор не называет их по имени; особые соображения не позволяли упоминать среди этих "землеседцев" имена некоторых лиц, сохранивших свое положение и значение при первом Романове. Среди них были лица, родственные новой династии (например, Иван Никитич Романов)2 . Из переписки Сигизмунда с гетманом Жолкевским мы видим, что идея оккупации Москвы принадлежит Сигизмунду3 , а в Москве ее проводником мог быть князь Ф. И. Мстиславский, возведенный Сигизмундом в высший придворный чин - в звание конюшего4 . Ф. Андронов мог только содействовать этой оккупации, побуждая польское командование к вводу польских войск в русскую столицу5 .

По свидетельству участника московской оккупации Маскевича, польские войска 29 сентября (9 октября нового стиля), а по другим известиям - в ночь с 20 на 21 сентября, тихо вступили в русскую столицу. Маскевич передает, что поводом к вступлению польского войска в Москву послужило волнение черни, которая, невзирая на присягу, вступила с боярами в распрю, "требуя перемены государя"6 . Москва была фактически оккупирована войсками Сигизмунда.

Таково было подлинное положение вещей в Московском государстве осенью 1610 года. Покровский правильно отмечает, что "в совете польского короля еще с февраля было решено смотреть на кандидатуру королевича как на пройденную ступень: раз она была пройдена, следовало, не мешкая, стремиться к окончательной и уже серьезной, не для показа, цели всей кампании - соединению Московского государства с Речью Посполитой"7 .

Но если у короля были такие серьезные намерения относительно Московского государства, то кажется странным, почему у Покровского нет ни малейшего намека на то, что между русскими и поляками, естественно, должна была вспыхнуть борьба на почве национального и политического самосохранения. У Покровского совершенно выпал этот интереснейший момент истории польской интервенции начала XVII века. Покровский дает очень неудачное объяснение дальнейшим взаимоотношениям русского народа и польского правительства. Он говорит, что "кандидатура Владислава была принята правящими


1 Никоновская летопись. Т. VIII, стр. 144.

2 "Акты Западной России" N 209, стр. 477.

3 Цветаев. Цит. сборник N 16, стр. 33.

4 "Акты Западной России". Т. IV, N 183, СД. XII, стр. 364.

5 "Акты исторические". Т. II, N 299.

6 Маскевич. Цит. Соч., стр. 52.

7 Покровский, М. Н. "Русская история с древнейших времен". Т. II, стр. 60.

стр. 107

кругами русского общества под одним условием и с одной надеждой - что польские войска восстановят "порядок" в Московском государстве, подавят социальный бунт низов и дадут возможность помещику исправно получать царское жалованье и хозяйничать в своем имении, а купцу мирно торговать". Отсюда Покровский делает вывод, что "прочность польского царя на московском престоле всецело зависела от того, будет ли это условие выполнено. Однако, - говорит Покровский, - очень скоро обнаружилось, что правительство Сигизмунда не только не умеет удовлетворить этой основной потребности имущих классов московского общества, но что оно и его агенты в Москве являются новым ферментом разложения"1 .

IV

Не сумев должным образом оценить польскую интервенцию и сводя на-нет ту героическую борьбу, которую вел русский народ с польскими захватчиками за свою национальную и политическую независимость, Покровский совершенно превратно толкует такие крупные события в истории этой борьбы, как выступление первого и второго земских ополчений. Отметив, что "польское правительство стало банкротом" и оказалось неспособным ликвидировать самозванщину и движение низов ("меньших"), связанных с самозванцем, Покровский дальше старается доказать, что от польского правительства теперь отшатнулся не только торговый капитал, но и служилое дворянство. Торговый капитал отшатнулся от него потому, что развивавшаяся классовая борьба особенно стесняла торговые операции; дворянство потому, что сигизмундовы комиссары бесцеремонно отнимали поместные земли и раздавали их по своему усмотрению. "Реальною опорою восстания стал торговый капитал, которому необходимо было сильное правительство, способное дисциплинировать "меньших", и притом правительство национальное. Но городские рати были бессильны справиться с поляками. Нужна была более солидная военная сила. На первый случай такою силой, говорит Покровский, казалось казачество, враждебное к "лучшим людям", враждебное к Владиславу. Задачу поставить казачество на службу "лучших" взял на себя Ляпунов. Но попытка последнего кончилась крахом: Ляпунов был" убит, первое ополчение распалось. Вслед за ним вступает в 1612 г. второе ополчение. Когда конфискация и раздача земель у поместных людей достигли характера какой-то вакханалии, то этого было вполне достаточно для того, чтобы оттолкнуть массу помещиков в противоположный лагерь. Теперь уже к услугам торгового капитала оказалась армия. Вождя торговый капитал, нашел у себя дома в лице нижегородского земского старосты Кузьмы Минина, а военного предводителя - в лице князя Пожарского2 . Таким образом "в лице Минина и Пожарского одержали победу помещичье землевладение и торговый капитал"3 .

Покровский забывает о самом главном. Уже летом 1611 г., когда под Москвой стояло первое земское ополчение, Московское государство находилось в исключительно тяжелом положении. Осада Смоленска близилась к роковому концу, и 3 (13) июня 1611 г. Смоленск


1 Покровский, М. Н. "Русская история с древнейших времен". Т. II, стр. 61.

2 Покровский, М. Н. "Смутное время". Энциклопедический словарь Гранат. Т. XXXIX, стр. 644 - 658. 7-е изд.

3 Покровский, М. Н. "Русская история в самом сжатом очерке". Цит. изд., стр. 79.

стр. 108

был взят. 16 июля шведы захватили Новгород. Москва, оккупированная польскими войсками, 17 - 19 марта была ими выжжена. Скоро распалось и ополчение. Сигизмунд торжествовал победу. 29 октября 1611 г. в качестве военных трофеев доставлены были в королевский замок два брата - бывший царь Василий Иванович Шуйский и разбитый под Клушиным Д. И. Шуйский. Польское правительство считало, что Московское государство уже у его ног. И вот в эту-то грозную минуту, когда, казалось, уже не было выхода из создавшихся тяжелых условий, на защиту родины поднялось второе земское ополчение под руководством нижегородского земского старосты Кузьмы Минина и князя Пожарского. Это уже поднялся русский народ на защиту своей родины и, прежде всего на освобождение Москвы от засевших в ней оккупантов.

Рать народная, великая и сильная, подобной которой еще не было на Руси, успешно завершила свое большое дело. 22 октября 1612 г. ополченцы приступом взяли Китай-город, оттеснив польских захватчиков к Кремлю, а несколько позднее (27 октября) был очищен от засевших в нем поляков и Кремль. Родина была спасена. Вожди ополчения навсегда увековечили свои имена на страницах истории, Мужественный и честный воевода Д. М. Пожарский в лице скромного нижегородского "говядаря" К. Минина нашел не только отличного администратора-хозяйственника, но и военного соратника. Когда ополчение стояло под Москвой, и к столице на выручку осажденным полякам двигался гетман Ходкевич (28 августа), положение стало угрожающим. Нельзя было рассчитывать на постоянство казаков, давших согласие воевать только потому, что троицкий келарь Авраамий Палицын пообещал им выдать вознаграждение из монастырской казны.

В эту трудную минуту, по словам "Нового летописца", "бог... немощного и к ратному делу неискусного охрабри нижегородца Кузьму Минина сына Сухорука"... Не мог оставаться спокойным главный инициатор второго ополчения, "от него ж первое таковое собрание очищения ради начася". Минин явился к князю Пожарскому с просьбой дать ему ратных людей, чтобы и он мог сразиться с врагом. Пожарский предоставил в распоряжение Минина ротмистра Хмелевского и три сотни дворян. С этим отрядом Минин ударил по двум гетманским ротам, стоявшим у Крымского двора, и обратил их в беспорядочное бегство. Это подняло настроение и у других русских отрядов, охранявших в потайных местах дорогу к столице. Теперь все они бросились к гетманскому табору. Ходкевич, оставив на месте табор, вынужден был отступить1 .

Отмечая выдающиеся заслуги Д. М. Пожарского и Кузьмы Минина, мы не должны забывать, что многие такие же герои, такие же верные сыны своей родины не оставили нам своих имен. Вот что рассказывает в обоих "Записках" поляк Самуил Маскевич, один из активнейших участников польской интервенции. В феврале 1612 г. Маскевич со своими товарищами и с отрядом в 300 чел. двигался с военными и съестными припасами в Москву к засевшим там полякам. Недалеко от Можайска на польский отряд напали русские партизаны, по терминологии Маскевича, "шиши". Они "без труда" одержали победу над польским отрядом, так как на сторону русских партизан перешли и русские, находившиеся в польском обозе. Они забаррикадировали путь повозками и лишили поляков возможности передвигаться по узким дорогам среди глубоких снежных сугробов. Поль-


1 "Новый летописец". Цит. соч., стр. 156 - 157.

стр. 109

ский отряд разбился надвое. Одна часть повернула назад, другая, кое-как пробившись сквозь отряд "шишей", с трудом достигла Можайска. Здесь, в деревне Вишенце (Вишенке), поляки схватили старого крестьянина и взяли его с собой как проводника, чтобы не сбиться с дороги и не попасть в Волоколамск, где стояло русское войско. Ночью старик незаметно повернул к Волоколамску. Поляки были уже в одной версте от Волоколамска и, несомненно, попали бы в плен к русским, если бы случайно навстречу не попался польский пан Руцкий, возвращавшийся из Москвы. Он предупредил товарищей об опасности. Поляки повернули назад. Отважному проводнику отрубили голову1 .

Описанный случай и многие другие известные нам аналогичные факты ясно и убедительно свидетельствуют о том, что в 1612 г. весь русский народ встал на защиту своей родины, и что второе земское ополчение было делом не одних нижегородцев, а движением всей русской земли. Это и было залогом успеха Пожарского и Минина.

Очищение Москвы от польских интервентов являлось крушением польской политики в отношении к Московскому государству, провалом захватнических планов польской шляхты и самого короля Сигизмунда.


1 Маскевич. Цит. соч., стр. 117 - 118.

Orphus

© libmonster.pl

Permanent link to this publication:

http://libmonster.pl/m/articles/view/ПОЛЬСКАЯ-ИНТЕРВЕНЦИЯ-НАЧАЛА-XVII-ВЕКА-В-ОЦЕНКЕ-М-Н-ПОКРОВСКОГО

Similar publications: LRussia LWorld Y G


Publisher:

Poland OnlineContacts and other materials (articles, photo, files etc)

Author's official page at Libmonster: http://libmonster.pl/Libmonster

Find other author's materials at: Libmonster (all the World)GoogleYandex

Permanent link for scientific papers (for citations):

А. САВИЧ, ПОЛЬСКАЯ ИНТЕРВЕНЦИЯ НАЧАЛА XVII ВЕКА В ОЦЕНКЕ М. Н. ПОКРОВСКОГО // Warsaw: Polish Libmonster (LIBMONSTER.PL). Updated: 10.12.2017. URL: http://libmonster.pl/m/articles/view/ПОЛЬСКАЯ-ИНТЕРВЕНЦИЯ-НАЧАЛА-XVII-ВЕКА-В-ОЦЕНКЕ-М-Н-ПОКРОВСКОГО (date of access: 21.07.2018).

Found source (search robot):


Publication author(s) - А. САВИЧ:

А. САВИЧ → other publications, search: Libmonster RussiaLibmonster WorldGoogleYandex

Comments:



Reviews of professional authors
Order by: 
Per page: 
 
  • There are no comments yet
Publisher
Poland Online
Warszawa, Poland
102 views rating
10.12.2017 (223 days ago)
0 subscribers
Rating
0 votes

Keywords
Related Articles
The collapse of the crypto currency is determined by the fact that with the increase in the number of coins produced, the price of their production is catastrophically increasing
Catalog: Economics 
Рецензии. К. СЬЛЯСКИЙ. ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ ПОЛЬСКО-СКАНДИНАВСКИХ КУЛЬТУРНЫХ СВЯЗЕЙ
Catalog: Cultural studies 
163 days ago · From Poland Online
ПОЛЬСКИЙ ВКЛАД В ПОБЕДУ НАД ФАШИЗМОМ
Catalog: History 
219 days ago · From Poland Online
КРЕСТЬЯНЕ, ИХ МЕСТО В КЛАССОВОЙ И НАЦИОНАЛЬНОЙ СТРУКТУРЕ ПОЛЬШИ XIX-XX ВЕКОВ
Catalog: History 
219 days ago · From Poland Online
Гипотеза показывает: Как ядра атомов закручивают гравитоны. Как гравитация атомов, суммируясь, рождает гравитацию тел. Как ядро атома, вращаясь с огромной скоростью, осуществляет сильное взаимодействие. Как, вращающийся вокруг ядра электрон, не излучает электромагнитную волну. Как атомы соединяются в молекулы. Как в ядрах атомов протоны и нейтроны с колоссальной быстротой превращаются друг в друга. Как разность гравитационных потенциалов рождает привилегированную систему отсчёта. Как абстрактное инерционное движение превращается в выдумку мыслителей. Как электрон и позитрон превращается друг в друга. Как "приморозка" свободных электронов к атомам является причиной сверхпроводимости. Как формулы Кулона и Ньютона о взаимодействии зарядов и о взаимодействии гравитирующих тел имеют одинаковую математическую форму.
Catalog: Physics 
WIDERSZAL, LUDWIK. SPRAWY KAUKASKIE W POLITYCE EUROPEJSKIEJ W LATACH 1831-1864
Catalog: History 
223 days ago · From Poland Online
Н. ПОДОРОЖНЫЙ. РАЗГРОМ ПОЛЬСКИХ ИНТЕРВЕНТОВ В МОСКОВСКОМ ГОСУДАРСТВЕ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА
Catalog: History 
223 days ago · From Poland Online
НОВАЯ СТРАНИЦА ИЗ ИСТОРИИ ПОЛЬСКОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ В МОСКОВСКОМ ГОСУДАРСТВЕ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА
Catalog: History 
223 days ago · From Poland Online
РЕВОЛЮЦИОННЫЙ КРИЗИС В ПОЛЬШЕ В 1923 г. И ТАКТИКА ПОЛЬСКОЙ КОМПАРТИИ
Catalog: History 
223 days ago · From Poland Online
О МАТЕРИАЛАХ ПО ИСТОРИИ ПОЛЬШИ КОНЦА ХVIII ВЕКА
Catalog: History 
223 days ago · From Poland Online

ONE WORLD -ONE LIBRARY
Libmonster is a free tool to store the author's heritage. Create your own collection of articles, books, files, multimedia, and share the link with your colleagues and friends. Keep your legacy in one place - on Libmonster. It is practical and convenient.

Libmonster retransmits all saved collections all over the world (open map): in the leading repositories in many countries, social networks and search engines. And remember: it's free. So it was, is and always will be.


Click here to create your own personal collection
ПОЛЬСКАЯ ИНТЕРВЕНЦИЯ НАЧАЛА XVII ВЕКА В ОЦЕНКЕ М. Н. ПОКРОВСКОГО
 

Support Forum · Editor-in-chief
Watch out for new publications:

About · News · Reviews · Contacts · For Advertisers · Donate to Libmonster

Polish Libmonster ® All rights reserved.
2016-2017, LIBMONSTER.PL is a part of Libmonster, international library network (open map)


LIBMONSTER - INTERNATIONAL LIBRARY NETWORK